Как Аня и Костя поссорились из-за посудомойки, а помирились на табуретке в коридоре

Аня и Костя женаты были восемь лет, и в последнее время женщину бесило, как он ставит тарелки в посудомойку.

Костя ставил их неправильно. Неплотно, не по размеру, так что в середину влезало на две тарелки меньше, чем могло бы. Аня приходила на кухню вечером, открывала машину, видела эту небрежную загрузку — и внутри у неё что-то вспыхивало. Она начинала переставлять. Костя говорил:

— Ну, я же загрузил.

— Ты загрузил неправильно.

— Господи, Ань, какая разница.

— Разница в том, что теперь мне мыть ещё одну партию.

— Ну хорошо, в следующий раз я постараюсь.

В следующий раз было то же самое.

Аня понимала, что это глупость. Посудомойка. Тарелки. Но бесило регулярно. И не только посудомойка. Бесило, что Костя оставляет кружки в гостиной, хотя урна для кружек — на кухне. Бесило, что он чистит зубы с открытой дверью. Бесило, что он спрашивает "где мои носки" — носки у него в комоде, во втором ящике, уже восемь лет.

Костю тоже что-то бесило. Аня это видела. Его раздражало, что она слишком громко говорит по телефону. Что вечно забывает выключить свет на балконе. Что расставляет его книги на полке по цвету, хотя он расставляет по авторам.

Раньше такого не было. Или было, но не в такой плотности. А сейчас они друг друга задевали мелочами почти каждый день.

Аня думала — мы остываем. Восемь лет, двое детей, ипотека. Это нормально, наверное. Все через это проходят. Любовь уходит, остаётся — что там остаётся. Партнёрство. Быт.

Ей было тридцать пять, она работала в банке, дети — шесть и три — отнимали всё остальное. Костя был программист, работал удалённо, тоже уставал. Они почти не оставались вдвоём. Последние полгода — вообще не были вдвоём вне дома. Раньше куда-то выбирались — в кино, в кафе, просто погулять. Потом как-то перестали. Сначала из-за младшего, потом из-за работы, потом из-за усталости.

В ту пятницу у Ани был тяжёлый день на работе. Пришла в семь, мокрая — шёл дождь, зонт она забыла. Дети были у свекрови — свекровь забрала их на выходные. В квартире тихо.

Костя сидел на кухне, смотрел в ноутбук. Не встал встречать. Сказал:

— Привет. Как день?

— Нормально.

Она разделась, пошла на кухню. И сразу увидела — на столе стоит его кружка с недопитым чаем. В гостиной, она видела сквозь дверь, лежит его толстовка на диване. На полу в коридоре — его ботинки, не поставленные на полку.

Обычная картина.

Аня открыла посудомойку — загрузить свою тарелку после обеда, которая стояла в раковине с утра. И увидела, что Костя утром её загрузил. Неплотно. Две лишние тарелки занимают место трёх.

Что-то в ней щёлкнуло.

— Кость.

— Да?

— Ты опять тарелки плохо поставил.

Он вздохнул.

— Ань, ну не сейчас, я работаю.

— А когда? Я прихожу, дома бардак, твоя кружка на столе, твоя толстовка на диване, твои ботинки на полу. И посудомойка загружена через задницу.

— Ань.

— Что?

— Я тоже устал.

— Я вижу, как ты устал.

Он поднял голову, посмотрел на неё.

— Давай не начинать.

— Я уже начала.

Она стояла посреди кухни, мокрая, в пальто, с зонтиком в руке, которого вообще не было, но она его как будто держала. Костя закрыл ноутбук.

— Ань, ты что хочешь?

— Я хочу, чтоб ты меня услышал.

— Я тебя слышу.

— Нет, ты меня не слышишь. Тебе всё равно. Тебе всё равно уже года два, я чувствую.

Это было сказано, и назад уже было нельзя. Ане стало страшно и одновременно облегчённо.

Костя встал. Она думала — сейчас уйдёт. Хлопнет дверью, пойдёт в комнату, и они весь вечер будут молчать, а потом она будет лежать в кровати и думать, не разведёмся ли мы.

Но он не ушёл. Он пошёл в коридор.

Она услышала — он поставил ботинки на полку. Потом пришёл обратно на кухню, взял со стола свою кружку, помыл, поставил сушиться. Потом пошёл в гостиную, взял толстовку, унёс в спальню.

Потом открыл посудомойку и начал перезагружать. Медленно, вдумчиво. Переставлял по размеру — большие тарелки к большим, маленькие к маленьким.

Аня стояла и смотрела.

Когда он закончил, он закрыл машину. Включил. Сел на табуретку в коридоре — они там обычно обувались — и сказал:

— Ань, иди сюда.

Она пошла. Он подвинулся. Она села рядом. В коридоре было узко, они сидели плечом к плечу на одной табуретке.

— Ань, я тебя слышу, — сказал он. — Просто я сейчас никакой.

— Я тоже никакая.

— Я вижу.

Они посидели.

— Кость, — сказала Аня. — Ты меня ещё любишь?

Он посмотрел на неё.

— Конечно.

— А почему тогда всё так?

— Как "так"?

— Ну вот так. Бесит всё. Тарелки. Носки. Я тебя за носки ненавижу иногда.

Костя усмехнулся.

— А я тебя за балкон.

— За какой балкон?

— Ты всегда свет забываешь выключить. Я потом ночью встаю, вижу — горит. Меня бесит.

— Я не знала.

— Я тоже не знал, что тебя носки бесят.

Они сидели и смотрели в стенку. Там висела их старая свадебная фотография — маленькая, в рамке, Аня её повесила восемь лет назад и с тех пор не снимала.

— Кость, — сказала Аня. — Я не хочу разводиться.

— Я тоже.

— Я просто устала.

— Я тоже.

Они ещё посидели. Потом Костя встал, пошёл в кухню, поставил чайник. Аня осталась на табуретке. Сняла пальто, бросила рядом. Слышала, как он открывает шкаф, достаёт кружки.

— Тебе чай или кофе? — крикнул.

— Чай.

— С чем?

— С лимоном, если есть.

— Есть.

Он принёс чай. Они пили на кухне, молча, сидя напротив друг друга. Аня смотрела в окно. Дождь шёл.

— Кость.

— Да?

— Может, в субботу в кино?

— Дети у мамы до воскресенья.

— Я знаю. Поэтому и говорю.

Он подумал.

— Пойдём.

Они так и сидели за чаем ещё минут сорок. Ни о чём особенном не говорили — про работу, про младшую дочь, которая стала стесняться в саду, про то, что надо менять зимние шины. Обычные вещи.

Аня подумала — всё нормально. Дело было не в тарелках. Дело было в том, что они восемь месяцев не сидели вот так — напротив друг друга, вдвоём, с чаем, без детей.

Тарелки — это был просто самый удобный повод.

В субботу они пошли в кино. На какой-то плохой фильм, название она потом забыла. Сидели в зале, ели попкорн, Костя брал её за руку. Как раньше.

А посудомойку он всё равно загружал неправильно. Но это уже как-то меньше бесило.