Женщина нашла на тумбочке у входа банку оливок и поняла, что сын про неё не забыл

Роме было двадцать шесть, он жил отдельно — снимал однушку в соседнем районе, работал в IT-компании, занимался чем-то с серверами, Ирина, его мама, не до конца понимала чем. Приезжал он к ней раз в неделю, обычно по воскресеньям. Садился за стол, ел, кивал на вопросы, говорил "нормально", "да", "угу". Потом смотрел в телефон. Потом уезжал.

Ирине было пятьдесят три, и она воспитывала Рому одна. Отец у него был формальный — ушёл из семьи, когда Роме было пять, видел сына два раза в год до совершеннолетия, потом вообще пропал. Так что всё — школу, болезни, переходный возраст, институт — Ирина тянула сама. Рома был единственный, и она, конечно, вложилась в него основательно.

А теперь он приезжал по воскресеньям, сидел час-полтора и уезжал. Она не знала, что у него на работе. Не знала, есть ли у него девушка — он намекал что-то полгода назад, но потом замолчал. Не знала, что он читает, о чём думает, куда ездит в отпуск.

Она говорила себе — это нормально. Мальчики взрослеют. Мужчины не рассказывают. Это, может, и хорошо — значит, он самостоятельный, у него своя жизнь. Но внутри сидело ощущение, что она потеряла какую-то нить. Раньше, когда он был подросток, она читала его по выражению лица. Сейчас он приезжал — и она ничего не читала. Лицо спокойное, ровное, вежливое. Чужое, почти.

Подруга Оля говорила:

— Ириш, ну спроси его напрямую.

— Я спрашиваю. Он отвечает "нормально".

— А ты дальше.

— А он замолкает.

— Мужики такие.

— Я знаю.

Она знала. Но всё равно.

В ту пятницу Рома приехал неожиданно. Ирина открыла дверь — он стоял с рюкзаком, в куртке.

— Мам, я проездом. Можно у тебя остаться на ночь?

— Конечно.

— У меня завтра с утра работа в этом районе, удобнее от тебя выехать.

— Конечно, Ром. Проходи.

Он прошёл, снял куртку, поставил рюкзак в коридоре. Ирина сразу пошла на кухню — начать готовить ужин. Ром сел на диван, включил телевизор, листал каналы.

Ирина готовила и краем глаза наблюдала за ним. Он был уставший — она видела по плечам, по тому, как он сидит. Но не говорил ничего. Посмотрел новости минут десять, потом встал, пошёл в коридор — что-то достать из рюкзака, наверное.

Ирина услышала, как он шуршит.

Потом он вернулся на диван. Ничего не сказал.

За ужином они молча ели. Ирина попробовала:

— Как на работе?

— Нормально.

— Много задач?

— Да есть.

— А в отпуск ты когда?

— Не знаю пока. Может, летом.

Всё. Три вопроса — три ответа. Больше она не стала давить.

Рома доел, поблагодарил, помыл за собой тарелку. Пошёл в ванну. Ирина сидела на кухне, домывала посуду. Слышала, как шумит вода.

Потом Рома вышел из ванной, пожелал ей спокойной ночи, ушёл в маленькую комнату, где у неё был диван для гостей.

Ирина досидела на кухне ещё немного. Думала о том, что Рома, видимо, устал. Что неплохо бы ему побольше отдыхать. Что она бы и побольше о нём заботилась, если бы он давал. Но он не давал.

Она пошла в коридор — проверить, закрыла ли дверь на замок. И увидела на тумбочке у входа банку.

Банка стояла на тумбочке рядом с ключами. Стеклянная, с оливками. С тем самым оливками, которые Ирина любила — зелёные, крупные, без косточек, вяленые. Они были дорогие, она покупала их редко, на праздники. Она про них один раз упомянула — давно, год назад или больше, — когда Рома был в гостях и спросил, что ей купить из магазина.

Она взяла банку. Посмотрела на цену — нет, он её оторвал. Крышка была закрыта плотно, целая.

Ирина стояла с банкой в руках.

Рома вышел из комнаты — видимо, за водой.

— Мам? — он увидел её с банкой. — А, это… я купил. Забыл отдать.

— Ты мне купил оливки?

— Ну ты же любишь.

— Ром, это же дорогие.

— И что?

Он сказал это так, как будто не понимал, о чём она. Взял стакан, налил воды.

— Ром, а ты ещё что-то привёз?

Он чуть покраснел. Пошёл в коридор, поднял рюкзак. Вытащил оттуда:

— Вот. Чай твой любимый, на Чайной горке брал. И печенье, которое ты с чаем любишь, мятное. И вот это — сыр, ты в прошлый раз хвалила.

Он выкладывал это на тумбочку. Ирина смотрела.

— Я собирался утром уехать и оставить. Чтоб ты нашла. Не знал, как отдать — ну, глупо как-то доставать и дарить. Вроде не праздник.

— Ром.

— Мам, ну ладно.

Он стоял в коридоре в домашней футболке, со стаканом воды в руке, и смотрел куда-то в пол. Ирина смотрела на него и видела — вот этот взрослый двадцатишестилетний мужик, который разговаривает с ней тремя словами, час копил в голове, что именно она любит. Запоминал. Ездил в специальный магазин. Стеснялся отдать.

— Спасибо, — сказала она.

— Да не за что.

Он ушёл обратно в комнату. Дверь прикрыл.

Ирина постояла в коридоре. Потом собрала гостинцы и отнесла на кухню. Расставила. Банку оливок в холодильник — есть будет завтра, с чёрным хлебом. Чай поставила к другим чаям, но — отдельно, чтоб не перепутать. Печенье положила в вазочку.

Она села за кухонный стол. Подумала про то, что Рома не умеет рассказывать. Никогда не умел — даже в школе, когда приходил, на вопрос "как день" отвечал "нормально". Не потому что не хотел делиться. Потому что у него не было слов для этого.

Но у него были другие способы. Он помнил, какие оливки. Какой чай. Какое печенье. Какой сыр.

Он рассказывал ей о том, что помнит её. Просто — без слов.

Утром Рома встал в семь, выпил кофе, тихо собрался. Ирина слышала всё это из кровати — она не вставала, не хотела суетиться. Он ушёл, дверь мягко щёлкнула.

Она встала, пошла на кухню. На столе лежала записка — её же блокнотик, её ручка.

"Мам, спасибо за ночёвку. Сыр попробуй с оливками, ну и чай. Целую. Р."

Ирина перечитала три раза. "Целую. Р." — первый раз, кажется, такое от него на бумаге.

Она сложила записку и положила в ящик стола, где у неё лежали важные бумаги. Не специально туда — так, просто рука положила. Так и осталось.

Вечером она открыла оливки. Попробовала. Они были именно такие, какие она любила.