Отец вспоминает мои школьные косяки, чем убеждает мою дочь, что можно и не учиться

Кира у меня в восьмом классе, и в последнее время с учёбой у неё совсем разладилось.

Уроки делает через раз, телефон из рук не выпускает, сидит в нём и за едой, и за столом. А на мои замечания отвечает философски: мам, да школа мне в жизни всё равно не пригодится, сейчас всё в интернете есть. Откуда в четырнадцать лет такая уверенность — ума не приложу. Раньше ведь нормально училась, в пятом-шестом классе хорошисткой была, а теперь как подменили.

Я не из тех матерей, что требуют одни пятёрки, боже упаси, сама такой не была. Но запускать предметы, забивать на домашку — это уже перебор. Хочешь троечку по чему-то нелюбимому — ладно, бывает, но делать-то надо, хоть как-то.

Папа мой часто у нас бывает, живёт один после смерти мамы, вот и тянется к нам. С Кирой они дружат, водой не разольёшь: шутят без конца, фильмы вместе смотрят, какие-то свои ролики в телефоне друг другу показывают, гулять ходят, мороженое едят. Я только рада была — пусть у девочки будет дед, с которым весело, не у всех такое счастье. Он у меня вообще человек лёгкий, компанейский, душа любой компании, за столом всех смешит.

Вот только недавно дед завёл новую забаву: стал рассказывать внучке, как её мама, то есть я, училась в школе.

А я, чего греха таить, отличницей не была. В Кирином возрасте и урок прогулять могла, и тройки по математике носила, один раз даже двойку за четверть схватила. Потом, классу к десятому, взялась за ум, школу закончила нормально, в институт поступила, диплом получила. То есть всё у меня в итоге сложилось.

Но папа почему-то вспоминает не это. Он с особым удовольствием рассказывает самое позорное: как я дневник от родителей прятала под матрас, как замечания получала за болтовню на уроках, как списывала и выкручивалась с домашкой. Как сочинение у подружки слизала, а учительница узнала и влепила обеим по двойке. Как от контрольной по химии сбежала через окно раздевалки. И всё это весело, в лицах, с прибаутками и преувеличениями, Кира аж повизгивает от восторга, просит: деда, а ещё, ещё расскажи. И он рад стараться, у него этих историй про меня — вагон. А чего не было, то он и придумать может, ему не трудно.

А дальше начинается то, из-за чего у нас с ним и вышла ссора. Теперь стоит мне сказать «Кира, садись за уроки», как дочь тут же парирует: мам, ты же сама в моём возрасте плохо училась, дедушка рассказывал, и ничего, выросла же нормальной.

Я несколько раз просила отца:

— Пап, ну хватит ты из моих школьных косяков анекдоты делать. Кира же их теперь как оправдание использует.

А он смеётся:

— Да ладно тебе. Пусть внучка знает, что мама тоже была обычным ребёнком, а не пример для подражания с рождения.

И вот как-то приносит Кира плохую оценку. Я, как положено, говорю: садись, исправляй, и вообще хватит откладывать домашку на последнюю минуту.

А она мне:

— Мам, а дедушка рассказывал, ты вообще однажды несколько уроков подряд прогуляла. И ничего, человеком стала.

Папа — он как раз у нас сидел, чай пил — вместо того чтобы меня поддержать, расплывается в улыбке и добавляет:

— О, а помнишь, ты ещё записку от классной в унитазе утопила, чтоб мы не прочитали?

И оба хохочут. А я стою посреди кухни как дура, с её тетрадкой в руках. Только вот это уже ни черта не смешно. 

— Пап, — говорю, — мне надоело. Ты приходишь, веселишься, подрываешь каждое моё слово перед Кирой, а потом спокойно уходишь к себе домой. А разбираться с её уроками, с двойками, с учителями остаюсь я. Одна.

Папа обиделся сразу.

— Ну ты даёшь, — говорит. — Совсем смеяться над собой разучилась. Девчонке просто немного свободы хочется, а ты из каждой ерунды трагедию делаешь.

— Пап, шути сколько хочешь, — отвечаю. — Но ответственность за Кирину учёбу несу я, а не ты. Если тебе кажется, что эти домашки — ерунда, на которую можно забить, давай так: вот ты сам недельки две и поконтролируешь, как она занимается. Посидишь с ней над математикой, с учительницей созвонишься. А я посмотрю.

Папа аж руками замахал.

— Э, нет. Я своих вырастил, хватит с меня. Больше никого воспитывать не нанимался.

— Вот то-то и оно, — говорю. — Воспитывать не хочешь, а подрывать моё воспитание — это пожалуйста.

Тут Кира встряла, надулась:

— Мам, ну ты чего на дедушку-то? Из-за пары старых историй человека обижаешь.

— Кира, — говорю, — я не на истории обиделась. Пусть дедушка вспоминает что угодно, я и сама над собой посмеяться могу. Я обиделась на то, что он эти истории достаёт каждый раз, когда я пытаюсь добиться от тебя нормального отношения к учёбе. Чувствуешь разницу? И почему-то дедушка совсем не рассказывает о том, как я потом сидела до ночи и все каникулы за учебниками, чтобы наверстать программу, получить хороший аттестат и поступить в нормальный вуз. Правильно, это же не смешно, этим он твоё расположение не завоюет.

Папа засобирался домой, снял куртку с вешалки. Уже в дверях бросил Кире, с обидой:

— Ну всё, выходит, теперь нам и повспоминать ничего весёлого из семейного прошлого нельзя. Запретили.

— Вспоминать можно что угодно, пап, — ответила я ему вслед. — Хоть каждый день. Только превращать мои школьные тройки в оправдание Кириной лени я больше не дам. Это разные вещи, и ты это прекрасно понимаешь.

Дверь за ним закрылась. Кира фыркнула, буркнула, что я всем настроение порчу, и ушла к себе, громко хлопнув дверью. Тетрадка с двойкой так и осталась лежать на кухонном столе, где я её и поставила. Никто, конечно, за уроки в тот вечер так и не сел.

Сижу я теперь и думаю. Дед, в общем-то, не со зла, он внучку любит, ему хочется быть для неё своим, весёлым, а не занудой, как мама. Это я понимаю. Но пусть тогда и не лезет, когда я с Кирой про учёбу говорю. Хочет травить байки — на здоровье, но не в тот момент, когда дочь с их помощью отбрыкивается от уроков. А за оценки, за школу, за всё это отдуваться всё равно мне, не ему. Так что пусть посмеивается себе дома, а в нашу с Кирой учёбу не встревает.

Иначе придётся жёстко закрутить гайки, потому что рассказы отца однобоки и сильно Киру расхолаживают. Их послушаешь - так я была полной оторвой, а потом каким-то магическим образом выбилась в люди. Только я два года пахала, как лошадь и себя не помнила. И для своей дочери я этого не хочу. Но она этого не понимает, а папа делает всё, чтобы и не поняла.