Бабушка завещала дом не нам, а соседке, которая за ней ухаживала

Про бабушкин деревенский дом в нашей семье говорили так, будто это памятник, который стоит «для потомков». Там был сад, баня, старый сарай с дедовыми инструментами. В детстве я обожала это место: пахло яблоками и печкой, бабушка была бодрая, громкая, командовала всеми. А потом мы выросли, у всех работа, дети, кредиты. Дом превратился в символ: «надо бы съездить», «надо бы помочь». Но «надо бы» редко превращалось в «сделали».

Бабушка последние годы жила там почти одна. Мы звонили, поздравляли, иногда приезжали летом. Я честно пыталась, но после сорока пяти дорога в четыре часа туда и четыре обратно уже не казалась романтикой. И я успокаивала себя тем, что рядом есть соседка Лена: молодая женщина, разведённая, без лишней родни. Она жила через двор и действительно помогала бабушке. Я знала это по рассказам самой бабушки.

—Лена мне как дочь, — бабушка сказала по телефону, что не хочет никого «дергать», а Лена сама приносит продукты и лекарства.

Я радовалась, что бабушка не одна. И одновременно мне было неловко: чужая женщина делает то, что должны были делать мы.

Весной бабушка стала хуже себя чувствовать. Давление, суставы, слабость. Она не жаловалась, но голос у неё стал тоньше. Мама просила меня съездить, потому что брат всё время на работе. Я поехала на майские.

Во двор я вошла — и сразу почувствовала, что что-то изменилось. Всё было слишком аккуратно: дорожки выметены, на крыльце новые коврики, на окне занавески свежие. У калитки стояла Лена с ключами на связке.

—Вы к Марии Петровне? — Лена сказала, что бабушка отдыхает после укола, и попросила вести себя тихо, потому что ей нельзя волноваться.

Мне почему-то стало неприятно от этих слов. Как будто меня впускают не в бабушкин дом, а в чей-то режимный объект.

Бабушка лежала в комнате, укрытая пледом. Я увидела её и испугалась: она стала меньше, как будто усохла. Но взгляд был тот же — цепкий.

—Приехала наконец, — бабушка сказала, что рада, но спросила, почему так редко.

Я села рядом, стала рассказывать про детей, про работу, про цены. Она слушала, кивала, иногда закрывала глаза. На тумбочке я заметила папку. Документы. И среди них — лист с печатью. Я не сразу поняла, что это, пока не прочитала заголовок: «Договор дарения».

У меня будто холод прошёл по спине. Я вышла на кухню, где Лена наливала чай.

—Лена, что это за дарение? — я сказала, что в папке документы на дом.

Лена вздохнула так, будто ждала этого вопроса.

—Она оформила на меня, — Лена сказала, что это решение Марии Петровны, и что нотариус приезжал сюда, потому что бабушка не могла ехать в район.

—Когда? — я сказала, что нас никто не предупреждал.

—Недели три назад, — Лена сказала, что бабушка попросила никому не говорить, потому что знала, что начнутся уговоры и скандал.

Я почувствовала злость — не на Лену даже, а на ситуацию: нас поставили перед фактом. Вечером приехал мой брат Саша с женой. С порога началось.

—Это что за новости? — невестка сказала, что мы ехали отдыхать, а попали «на разборки», и спросила Лену, сколько ей заплатили.

Лена побледнела.

—Ничего мне не платили, — Лена сказала, что она помогала по-человечески, но Мария Петровна решила отблагодарить.

Брат, обычно тихий, резко посмотрел на документы.

—Мама, ты правда переписала дом? — брат сказал, что мы же семья, и спросил, почему она не обсудила.

Из комнаты бабушка позвала нас к себе. Мы встали вокруг её кровати, тесно, как в кабинете начальника.

—Я никому не должна, — бабушка сказала, что дом её, и она распоряжается им сама.

—Но мы же думали… — невестка сказала, что дом останется внукам, и что это несправедливо.

Бабушка приподнялась на подушках.

—Вы думали, — бабушка сказала, что думать можно что угодно, но жить надо по факту: кто рядом, тот и помог.

Брат попытался говорить мягче.

 

—Мы же приезжали, ремонтировали крышу, — брат сказал, что мы не бросали её совсем.

—Вы приезжали отдыхать, — бабушка сказала, что крышу вы сделали один раз, а давление мне мерили каждый день не вы.

Я смотрела на её лицо и понимала, что она говорит правду. И всё равно мне было больно. Не из-за дома как имущества, а из-за того, что меня, внучку, будто вывели из разряда «свои». Как будто в доме теперь есть новая семья, а мы — гости по расписанию.

Позже я попросила бабушку поговорить без всех. Села рядом, взяла её руку — сухую, холодную.

—Почему ты мне не сказала? — я сказала, что я бы не спорила, я бы хотя бы поняла заранее.

—Потому что ты бы начала меня жалеть и уговаривать, — бабушка сказала, что жалость ей не нужна, ей нужна была помощь, и она её получила.

—Но ты же понимаешь, что мы обидимся, — я сказала, что так не делают с близкими.

Бабушка посмотрела на меня устало, но твёрдо.

—А вы как делали? — бабушка сказала, что близость не измеряется кровью, если рядом никого нет, когда тебе плохо.

После этого разговор стал тяжелее. Мы ушли спать, но в доме было напряжение, как перед грозой. Невестка шептала брату, что «надо оспаривать». Брат молчал, ходил по двору, курил. Лена старалась не попадаться на глаза, но я видела, как она переживает: ей тоже страшно быть причиной раскола.

Утром я вышла к ней на крыльцо.

—Ты правда всё это делала одна? — я сказала, что хочу понять, а не обвинять.

—Я делала, потому что она мне не чужая, — Лена сказала, что ей было жалко бабушку, и что сначала она просто заходила по-соседски, а потом это стало ежедневным.

—А дом тебе зачем? — я сказала, что звучит грубо, но мне важно услышать.

Лена опустила глаза.

—Я сама без опоры, — Лена сказала, что в жизни у неё ничего своего, и дом для неё — не «выгода», а чувство, что её труд не пустой.

Я неожиданно почувствовала к ней не злость, а какое-то уважение что ли. Потому что правду было трудно отрицать: мы любили бабушку, но любили на расстоянии. А Лена была рядом.

Мы уехали в город в тот же день. В машине брат сказал тихо:

—Меня как будто выгнали, — брат сказал, что он не знает, как теперь общаться, если мать так решила.

Я не нашла, что ответить. Потому что во мне жили сразу два чувства: обида внучки и стыд взрослой женщины. Бабушка была жива, дом стоял на месте, яблони цвели. Но в нашей семье появилось что-то новое — недоверие, которое не лечится ремонтом и подарками. И я не знала, что будет дальше: примем ли мы её выбор как справедливый или будем годами спорить, кто кому должен.