Беременная сестра ведёт себя так, будто из-за её положения ей все резко стали должны

Мою сестру зовут Настя. Мне двадцать четыре, ей двадцать восемь. Между нами всегда была та самая классическая разница: она старшая, я младшая.

Она первая пошла в школу, первая влюбилась, первая вышла замуж. Я всю жизнь шла по её следам, и, честно говоря, меня это никогда особо не напрягало.

Настя с детства была из тех, кому нужно чуть больше внимания, чем остальным. Не в плохом смысле — просто такой характер.

Если мы рисовали рисунки, её рисунок нужно было похвалить первым. Если мы болели одновременно, градусник сначала ей. Если мама варила кашу, Настя обязательно уточняла, положили ли ей побольше варенья. Мелочи, в общем.

Мы привыкли, научились с этим жить, и в целом это никогда не переходило каких-то границ. Настя могла быть капризной, но она умела и отдавать.

Когда у меня в десятом классе случилась первая серьёзная ссора с подругой, именно Настя просидела со мной полночи на кухне с чаем и печеньем. Когда я завалила экзамен в университете, она приехала ко мне с тортом и сказала: «Пересдашь. Ты умнее всех на этом факультете». Я любила свою сестру. Люблю и сейчас. Но то, что началось пять месяцев назад, — это за гранью.

Настя забеременела.

Нет, я была рада. Мы все были рады. Мама плакала от счастья, папа крякнул и полез за коньяком, я визжала в трубку так, что соседи, наверное, подумали — пожар. Настя и Олег — её муж — пытались два года, были обследования, переживания, и вот наконец свершилось. Первый внук. Первая племянница или племянник. Это был праздник для всей семьи.

Первый месяц всё было прекрасно. Настя светилась. Олег носился вокруг неё как сумасшедший, мама звонила каждый день, папа гуглил, какие витамины нужно пить. Я заказала на маркетплейсе крошечные носочки с утятами и отправила ей с запиской «Для маленького». Идиллия.

А потом что-то щёлкнуло.

Я не могу назвать точный момент, когда это произошло. Может, на восьмой неделе, может, на десятой. Но в какой-то момент Настя перестала просить. Она начала требовать. Именно так — не просить, а требовать. Как будто беременность выдала ей некий сертификат на безграничную власть над окружающими.

Звонок в субботу утром, в восемь часов. Я ещё спала — единственный мой выходной, я всю неделю пахала на работе. Настя позвонила и без «привет» и «как дела» заявила, что ей нужно в торговый центр. Не попросила подвезти — именно заявила.

— Кать, мне нужно в торговый центр. Заедешь за мной в десять.

— Настя, сегодня суббота, я хотела отоспаться. А Олег?

— Олег на работе. Мне нужно посмотреть коляски. Ну я же беременная, не на автобусе же мне трястись.

Я поехала. Потому что сестра. Потому что и правда беременная. Потому что коляски — это важно. Мы провели в торговом центре четыре часа. Настя не купила ни одной коляски, зато купила себе два платья, крем для лица и набор ароматических свечей. Я таскала пакеты.

Но это было только начало. Дальше — больше. Настя стала звонить маме по три-четыре раза в день. Не поговорить — а с конкретными поручениями. «Мам, свари мне бульон и привези». «Мам, мне нужно записаться к врачу, позвони в клинику, я не хочу сидеть на линии». «Мам, у меня закончился творог, заедь в магазин».

Мама, которая сама работает полный день, первое время безропотно выполняла все эти просьбы-приказы. Она светилась от мысли о внуке и готова была на всё.

Мне доставалось не меньше. Настя звонила мне среди рабочего дня и требовала, чтобы я помогла ей оформить какие-то документы — больничные, справки, что-то для работы.

Звонила вечером и говорила, что ей скучно и я должна приехать. Именно должна. Не «приезжай, если хочешь», а «приезжай».

Однажды попросила забрать её вещи из химчистки на другом конце города, потому что «ну мне тяжело ехать, ты же понимаешь». Химчистка находилась в пяти минутах езды от дома Олега, который в тот день был выходной. Но зачем напрягать мужа, когда есть сестра?

Самое удивительное, что у Насти появился один-единственный аргумент на все случаи жизни. Универсальный, железобетонный, непробиваемый: «Ну я же беременная». Этими тремя словами она закрывала любую дискуссию. Устала? «Я же беременная». Не хочешь ехать? «Мне нельзя нервничать, я беременная». Не можешь отпроситься с работы? «Тебе работа важнее беременной сестры?»

Я терпела почти два месяца. Но когда Настя позвонила мне в среду вечером и потребовала, чтобы я в четверг отвезла её на маникюр — на маникюр! — к мастеру, который принимает на другом конце города, я не выдержала.

— Насть, я не смогу. У меня завтра совещание в два, я не успею.

— Перенеси совещание.

— Я не могу перенести рабочее совещание ради твоего маникюра. Вызови такси.

— Мне в такси укачивает. Ну я же беременная, Кать. Тебе что, сложно?

— Мне не сложно, мне невозможно. У меня работа. И ты прекрасно можешь вызвать такси, попросить Олега или записаться к мастеру поближе к дому.

Повисла пауза. Потом Настя сказала голосом, каким обычно говорят смертельно оскорблённые герцогини:

— Понятно. Спасибо, что я могу рассчитывать на родную сестру.

И бросила трубку.

Я сидела и смотрела на телефон, и мне было одновременно стыдно и зло. Стыдно — потому что это Настя, моя старшая сестра, она беременна, ей и правда бывает тяжело. Зло — потому что это маникюр, а не «скорая помощь», и я не прислуга, а человек с собственной жизнью и собственной работой.

Через час мне позвонила мама. Я уже приготовилась к тому, что сейчас начнётся: «Катенька, ну уступи, ну она в положении, ну потерпи». Но мама сказала совсем другое.

— Кать, мне Настя сейчас звонила. Жаловалась, что ты отказалась везти её на маникюр. Я тебя ни в чём не виню. Я сама уже... Папа вчера два часа в пробке стоял, вёз ей подушку для беременных, которую она заказала в пункт выдачи на другом конце города. Подушку, Кать. Которую мог забрать Олег. Или курьер мог доставить до двери. Мы с папой её очень любим и очень рады малышу. Но я тоже не понимаю, когда она успела решить, что весь мир ей обязан.

Я почувствовала облегчение. Огромное, как вдох после долгого ныряния. Значит, не я одна это вижу. Значит, я не бессердечная эгоистка, которая не может потерпеть несколько месяцев ради беременной сестры.

Мы с мамой проговорили час. Папа, оказывается, высказался ещё раньше — коротко и по-мужски: «Настюха совсем берега попутала». Мама пыталась с ней мягко поговорить неделю назад, но получила в ответ всё тот же бронебойный аргумент и слёзы.

Настя обиделась. На всех. На меня — за маникюр. На маму — за то, что не встала на её сторону. На папу — за «берега попутала», которые кто-то ей передал. На всю семью оптом — за то, что «никто не понимает, как ей тяжело».

Она не звонила нам четыре дня. Для Насти, которая звонила по пять раз на дню, — это была полная блокада. Потом позвонила маме, разрыдалась и сказала, что мы все ужасные, что она ходит с животом, а родные люди не хотят пошевелить пальцем.

Мама выслушала. Снова мягко объяснила, что помогать и быть прислугой — разные вещи. Настя снова обиделась. Но уже как-то менее яростно.

 Надеюсь, что это гормоны. Что где-то внутри моей сестры всё ещё живёт та Настя, которая сидела со мной полночи на кухне и говорила, что я умнее всех. Та Настя, которая умела быть требовательной, но умела и отдавать. Мне хочется верить, что когда родится малыш, когда схлынет эта гормональная волна, она посмотрит на всё со стороны и ей станет хотя бы немного неловко.

А пока мы ждём. Любим. Но на маникюр не возим.