Беременная свекровь тащит одеяло на себя, хотя я тоже беременна

У меня молодая свекровь. Мария Викторовна выскочила замуж в восемнадцать, тогда же родила Валеру — так что ей сейчас сорок три, а мужу моему двадцать пять. Разница между ними всего восемнадцать лет, они больше на брата с сестрой похожи, чем на мать с сыном.

И вот сложилась у нас забавная, если бы не было так грустно, ситуация. Мы обе беременны. Я — первым, свекровь — вторым (поздним, неожиданным, но они с её мужем рады). Сроки почти одинаковые, животы растут параллельно.

Казалось бы — красота. Две беременные женщины в семье, поддерживать друг друга, делиться. Но Марии Викторовне такой расклад не понравился. Точнее, ей не понравилось делить внимание.

Она с самого начала стала перетягивать одеяло на себя.

Логика у неё была железная: я молодая, двадцать три года, мне беременность нипочём, я крепкая, здоровая, у меня всё легко. А вот ей, в сорок три, тяжело — возраст, риски, самочувствие. Значит, все силы, всё внимание, вся забота семьи должны литься на неё. И муж её, и сын, то есть мой Валера, обязаны вокруг неё бегать.

— Валерочка, — звонила она сыну, — что-то мне нехорошо, давление скачет. Приезжай, посиди со мной, а то я одна, страшно.

И Валера, бросив всё, летел к маме. Хотя у меня в тот же вечер тоже прихватывало, и мне тоже муж рядом бы пригодился.

Или:

— Сынок, съезди мне в аптеку, я себя плохо чувствую, до магазина не дойду.

И Валера ехал через полгорода в аптеку для мамы. А я оставалась дома, тоже беременная, тоже не всегда способная дойти до магазина, — но я же молодая, мне «можно».

Валера разрывался. Мать давит, жена рядом, а он между двух огней и пытается угодить обеим. Но по факту чаще угождал матери — она умела надавить сильнее.

Я ему объясняла, спокойно поначалу.

— Валер. У твоей мамы есть муж. Взрослый мужик, её ровесник почти. Вот он и должен о ней заботиться, бегать в аптеку, сидеть при давлении. А ты — мой муж. И заботиться должен обо мне. Я тоже беременная, если ты не заметил.

— Ну она же мама. Ей тяжело. А ты молодая, ты крепкая.

— Я крепкая, но я тоже человек. И я ношу твоего ребёнка. Почему её беременность важнее моей?

— Да не важнее. Просто ей сорок три, ей тяжелее.

— А мне, значит, легко. По умолчанию.

Он не слышал. Для него мать была той, кому всегда хуже, а я — той, кто всегда справится. Мария Викторовна эту установку в нём культивировала мастерски.

А манипулировала она виртуозно. Давила на жалость, на возраст, на «я же тебя родила в восемнадцать, всю жизнь на тебя положила». Чуть что — слёзы в голосе, «ой, мне плохо, но вы обо мне не думаете, вам всё равно, бросили меня все». И Валера с несчастным лицом, чувствуя себя виноватым, бежал спасать мамочку. Каждый раз.

Я смотрела на это и всё яснее представляла наше будущее.

Вот родится наш ребёнок. Мне будет тяжело — бессонные ночи, кормления, ребёнок на руках. И что? Мария Викторовна к тому времени тоже родит, ей будет «тяжелее, потому что возраст», и Валера будет так же бежать к ней по первому звонку. А я — одна, с младенцем, потому что «я молодая, я справлюсь».

Я представила эту картину во всех деталях. Ночь, ребёнок орёт, я не спала третьи сутки, а Валера собирается и едет к маме, потому что «ей нехорошо, ей же сорок три». И я одна. Всегда одна. Потому что муж, оказывается, женился, а пуповину с матерью не перерезал, и она у него всегда будет первой.

И я поняла, что так жить не смогу. И не буду.

Я решила поставить вопрос ребром. Пока не поздно, пока ребёнок не родился и всё это не превратилось в бетон.

Дождалась вечера, когда Валера был дома и не дёргался на очередной мамин звонок. Села напротив.

— Давай-ка, дорогой, поговорим.

— Что случилось?

— Случилось то, что у меня скоро родится ребёнок. Наш. А мужа у меня, похоже, нет. Есть мамин сын, который живёт с женой между командировками к маме.

— Ну ты чего, Ален. Я же…

— Погоди. Я не ругаться. Я по делу. Смотри. Я беременна. Ты бегаешь к маме по каждому её вздоху, а я тут сама. Я представила, что будет, когда родится малыш. Ты так же будешь срываться к маме, а я буду одна с ребёнком. Потому что я «молодая и справлюсь». Так вот, Валера. Я не хочу растить ребёнка одна при живом муже. Или ты вспоминаешь, что у тебя жена и скоро родится сын или дочь, и что твои главные обязательства теперь тут, — или мы разводимся. Спокойно, без нервотрёпки. Чтоб не мучить друг друга.

Валера опешил.

— Ты… ты про развод серьёзно?

— Серьёзнее некуда. У твоей мамы есть муж — пусть он вокруг неё бегает. А ты выбирай: либо ты муж мне, либо ты по-прежнему в первую очередь мамин сынок. Но тогда без меня.

— Ален, ну это же мать. Как я ей откажу.

— А как ты мне отказываешь? Каждый раз, когда мне плохо, а ты едешь к ней? Мне ты отказываешь легко. Потому что я «крепкая». Вот и подумай, кого ты крепче любишь.

Он молчал. Я видела, что до него что-то доходит — может, впервые. До этого он жил на автопилоте: мама позвала — побежал, так с детства заведено. А тут я поставила его перед выбором, которого он избегал.

— Я не хочу разводиться, — сказал он наконец.

— Тогда покажи это делом. Не мне — себе. В следующий раз, когда мама позвонит с «мне плохо», а мне тоже будет плохо, — выбери меня. Хоть раз. И скажи маме прямо, что у неё есть муж, а у тебя — беременная жена, и приоритеты изменились.

Проверка не заставила ждать. Через пару дней Мария Викторовна позвонила вечером — фирменное «Валерочка, мне так нехорошо, приезжай». А у меня как раз прихватило живот, я прилегла, бледная.

Валера взял трубку. Посмотрел на меня. И — впервые — сказал:

— Мам, я не могу приехать. У Алёны плохо с животом, я с ней. Папа же дома, он с тобой посидит.

В трубке была тишина. Потом взрыв.

— Как это не можешь?! Да что с твоей женой сделается? Она молодая, с ней ничего не будет, а мне плохо! И папы дома нет, я его в аптеку отправила!

— Мам. Алёна — моя жена. И она тоже беременна. И ей тоже бывает плохо. У тебя есть муж, вот пусть он и заботится. Всё, мам, я с Алёной.

И положил трубку.

Я, честно, не поверила своим ушам. Валера сел рядом со мной, положил руку мне на живот.

— Как ты?

— Уже лучше. — Я смотрела на него. — Спасибо.

— Прости, что я… ну, что так долго не понимал.

Мария Викторовна, конечно, устроила бурю. Звонила, рыдала, обвиняла меня, что я эгоистка, которая не жалеет пожилую беременную женщину. Валера выслушивал, но больше не бросался по свистку. Стал отвечать ей ровно: мам, у тебя есть муж, у меня — жена, разберись со своим, а я со своей.

Она не смирилась. Но что-то в раскладе поменялось необратимо. Валера перестал разрываться — он выбрал. Пусть с материнскими слезами в нагрузку, но выбрал.

Мы обе скоро родим — я чуть раньше, свекровь чуть позже. Как оно будет, когда появятся двое младенцев в семье, я пока не знаю. Но одно знаю точно: если Валера снова начнёт бегать к маме, оставляя меня одну, разговор про развод не будет пустой угрозой. Я его провела не для того, чтоб пугать. Я его провела всерьёз.

Пока Валера рядом. На днях я плохо спала, ворочалась, а он вставал, приносил мне воды, гладил по спине. Телефон звонил — Мария Викторовна, поздно вечером. Валера глянул на экран, перевёл в беззвучный и повернулся ко мне.

— Спи. Утром перезвоню маме. Сейчас ты важнее.

И я уснула. Впервые за долгое время — спокойно.