Брат боится перетрудиться и рано помереть, а мама его в этом поддерживает

Меня зовут Лена, и у меня есть брат Игорь. Ему тридцать один. И у него всё хорошо — если спросить маму. У него всегда всё хорошо, потому что мама так решила.

Наш отец умер, когда мне было двадцать два, а Игорю — девятнадцать. Инфаркт. Папе было пятьдесят лет. Он действительно много работал — два места, подработки, шабашки по выходным.

Он хотел, чтобы мы оба получили образование, чтобы у мамы была шуба, чтобы машина была не совсем убитая. Он надорвался. Это правда. И я до сих пор помню, как мама сидела у гроба с сухими глазами и повторяла: «Загнал себя. Я же говорила ему — остановись. Не слушал.»

Папу было жалко до физической боли. Но то, что случилось дальше, с этой болью уже не имело ничего общего. Из папиной смерти мама извлекла урок — странный, перекошенный, удобный. И передала этот урок Игорю, как наследство. Важнее любых денег.

Урок был простой: работа убивает.

Игорь после армии устроился охранником в бизнес-центр. Сутки через трое. Платили немного, но Игорю хватало: жил с мамой, ел мамину еду, стирала мама, гладила мама. Мне тогда казалось — ничего, он молодой, осмотрится, найдёт что-то получше. Все так начинают.

Я помню, как обрадовалась. Думала — ну вот, теперь Игорь повзрослеет. Ответственность, семья, ребёнок. Человек меняется, когда у него появляется ребёнок. Так все говорят.

Все ошибаются.

Они сняли однушку на окраине. Настя работала до восьмого месяца. Игорь продолжал ходить на свои сутки через трое. Родился Тёма — маленький, крикливый, чудесный. Настя ушла в декрет. И вот тут началось.

Денег стало не хватать. Катастрофически. Декретные — слёзы. Зарплата Игоря — чуть больше слёз. Аренда квартиры, памперсы, смеси, потому что молоко у Насти пропало на втором месяце от нервов.

Я помогала. Покупала пачки памперсов, привозила продукты, совала Насте деньги в карман, когда Игорь не видел. Но я не могла содержать чужую семью. У меня своя жизнь, своя ипотека, свои счета.

— Игорь, ну найди вторую работу. Хотя бы на первое время, пока Настя в декрете. У тебя же трое суток свободных!

— Лен, не начинай. Я не хочу загнать себя, как батя. Ему пятьдесят было — и всё. Ты что, хочешь, чтобы я тоже в ящик сыграл?

— Папа двадцать лет работал на износ. А ты — один лишний день в неделю подработать не можешь? Это не одно и то же!

— Сегодня один день, завтра два, послезавтра ты на трёх работах и сердце встало. Я это видел. Не хочу. Не буду. И вообще — Настя же вернётся на работу, вот тогда и нормально заживём.

— Через три года, Игорь! Ребёнку три месяца!

— Ну значит через три года.

Он сказал это так спокойно. Так уверенно. Как будто это нормально — чтобы жена с младенцем три года считала копейки, пока он лежит на диване три дня из четырёх и смотрит видео.

Я позвонила маме. Думала — может, она скажет ему. Она же мать, она же видит, что происходит.

— Леночка, не лезь. Ты что, хочешь, чтобы он как отец? Мне одного гроба хватило. Игорёк и так работает, сутками стоит на ногах. Ему отдыхать надо, восстанавливаться. А Настя пусть экономить учится. Я в молодости из одной курицы неделю готовила, и ничего.

— Мам, ты готовила из одной курицы, потому что папа всё остальное зарабатывал! Игорь зарабатывает на полкурицы!

— Ты на брата не наговаривай. Он мужчина, он сам знает, как ему лучше.

Я повесила трубку и минут пять сидела, глядя в стену. Пыталась понять: это я сумасшедшая? Может, это я чего-то не понимаю? Может, это нормально — когда здоровый тридцатилетний мужик работает сутки через трое и отказывается шевельнуть пальцем, пока его жена не знает, как извернуться, чтобы ещё сэкономить?

Нет. Не нормально. Я знала это точно.

Настя продержалась год. Целый год. Она экономила так, как маме и не снилось. Она варила супы из костей, покупала Тёме одежду на «Авито», отказывала себе во всём. Она просила Игоря. Потом перестала просить. Потом перестала разговаривать.

Игорь пожал плечами.

Я не преувеличиваю. Я была рядом, когда он узнал. Он буквально пожал плечами и сказал: «Ну, значит не судьба.» Как будто речь шла о сломавшейся кофеварке, а не о женщине, которая год тянула на себе его ребёнка, пока он отдыхал от жизни.

Он переехал к маме в тот же вечер. Вернулся в свою старую комнату, где до сих пор висели его школьные грамоты и плакат «Спартака». Мама перестелила ему постель свежим бельём, наварила борща и позвонила мне — радостная. Именно радостная, я не путаю интонацию.

— Лена, Игорёк вернулся домой. Ну и слава богу. Настька эта его только пилила, пилила — работай больше, зарабатывай больше. Загнала бы в могилу, как отца. Хорошо, что ушла. Теперь хоть никто не будет мальчика мучить.

Я ничего не ответила. Просто попрощалась и отключилась.

С тех пор прошло четыре месяца. Игорь живёт у мамы. Работает так же — сутки через трое. В свободные дни лежит на диване, иногда выходит с друзьями попить пива. Мама готовит, стирает, убирает.

Алименты с него удерживают автоматически из зарплаты — там такие суммы, что и говорить стыдно. Тёму он видел два раза за четыре месяца. Оба раза — потому что я настояла.

Мама счастлива. Я говорю это без иронии. Она действительно счастлива. Её мальчик дома, в безопасности, никто его не заставляет перетруждаться, никто не предъявляет непомерных требований — вроде того, чтобы кормить собственного ребёнка.

Настя, говорят, уже вышла на работу. Её мама сидит с Тёмой. Настя справится. Она сильная.

А Игорь?

Игорь в порядке. Мама сварила ему пельмени. Мамины пельмени — самые вкусные. И никто больше не пилит. Тишина, покой, сытость.

Только я иногда думаю: папа-то работал не потому, что хотел умереть. Он работал, потому что любил. Нас. Маму. Эту дурацкую жизнь, в которой надо крутиться. Он бы посмотрел сейчас на Игоря — и не узнал бы в нём сына.

А может, узнал бы. И промолчал. Как я.