Брат мечтает о трёх квартирах, а пока копит, сидит на шее у родителей

Вчера маме исполнилось шестьдесят два. Мы с Лёшей и Данилкой приехали с тортом, подарками. Я заранее заказала ей хороший массажёр для спины — она последний год часто жалуется на поясницу, хотя старается не жаловаться вообще.

Никита подарил открытку. Красивую, глянцевую. Наверное, рублей сто пятьдесят стоит.

Я смотрела, как мама его благодарит, как обнимает, как говорит «спасибо, сынок», и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не от обиды за себя. От какой-то горькой несправедливости, которую я не могу ни объяснить, ни исправить.

Никите тридцать шесть. Он старше меня на четыре года. Не женат, детей нет. Живёт с родителями — всегда жил. Раньше, лет пять назад, он хотя бы скидывался на продукты, на коммуналку. Не много, но что-то. А последние два года — ничего. Совсем.

При этом он работает. Получает, насколько я знаю, неплохо — тысяч семьдесят-восемьдесят. Но всё откладывает. Копит на ипотеку. У него план: купить три квартиры, сдавать их и жить на пассивный доход. Он мне это объяснял с таким воодушевлением, будто рассказывал о чём-то благородном.

— Понимаешь, Марин, — говорил он тогда, — это же инвестиция в будущее. Я сейчас потерплю, зато потом буду свободен. И родителям смогу помогать по-настоящему.

— Ну вот куплю первую квартиру — сразу подключусь. А пока, сама понимаешь, нет возможности.

Нет возможности. Он это произносит так спокойно. Живёт у родителей бесплатно, ест за их счёт, пользуется их стиральной машиной, их интернетом, их теплом — и при этом «нет возможности».

Лёша как-то не выдержал, когда мы возвращались от родителей. Всю дорогу молчал, а потом сказал: «Я не понимаю твоего брата. Вот честно, Марин, не понимаю. Мы с тобой ипотеку платим, ребёнка растим, и всё равно находим, чем помочь. А он сидит там, как квартирант, только квартиранты хоть платят». Я не стала спорить. Потому что сама думаю то же самое. Только вслух это признавать больно — всё-таки брат.

Я живу отдельно с двадцати четырёх лет. Снимали с Лёшей сначала комнату, потом квартиру, потом взяли свою ипотеку. Тянули её, пока Данилка был маленький, пока я сидела в декрете. Было тяжело. Но я ни разу не попросила у родителей денег. Наоборот — стараюсь помогать им сама.

Они никогда не просят. Мама даже отнекивается иногда:

— Марин, да не надо, мы справляемся.

— Мам, я хочу. Вы всю жизнь на нас работали. Дайте теперь мне помочь.

Она обнимает меня, и я чувствую, какая она стала худенькая. Маленькая. Когда это случилось? Когда моя мама, которая казалась мне такой сильной, превратилась в эту хрупкую женщину с усталыми глазами?

Отец тоже сдал. Ему шестьдесят пять, он ещё работает — сторожем, сутки через трое. Не от хорошей жизни. Пенсии на двоих едва хватает, а тут ещё Никита...

В прошлом месяце у папы прихватило сердце. Ничего серьёзного, слава богу, но врач сказал — нужен покой, нервничать нельзя. Я примчалась, сидела с ним, пока мама бегала в аптеку. Никита пришёл с работы, посмотрел на отца на диване, спросил: «Пап, ты как?» — и ушёл к себе в комнату. Даже чаю не предложил сделать. Вечером он жарил себе картошку на кухне, а папа лежал в соседней комнате с давлением под сто шестьдесят. И Никиту это не смутило.

В последний раз, месяц назад, я не выдержала:

— Никит, ты вообще понимаешь, что происходит? Папа в шестьдесят пять ходит на работу, чтобы вас троих прокормить. Это нормально?

— Он сам хочет работать. Ему дома скучно.

— Ему не скучно. Ему надо на что-то жить. Ты хоть за квартиру плати, раз уж живёшь там.

— Марин, ты опять начинаешь... Я же объяснял. Вот накоплю на первоначальный взнос...

— Ты копишь уже четыре года!

— Квартиры дорожают, ты в курсе?

Он не злится. Не кричит. Просто смотрит на меня как на человека, который не понимает очевидных вещей. И мне становится страшно от этого взгляда. Потому что он искренне не видит проблемы.

Родители ему ничего не говорят. Я спрашивала маму — почему. Она отвела глаза:

— Мам, ему тридцать шесть. Когда он разберётся?

— Не хочу с ним ругаться, Марин. У меня сил на это нет.

И я понимаю. У неё правда нет сил. Она устала. Они оба устали. Проще терпеть, чем конфликтовать. Проще надеяться, что он «образумится», чем признать, что сын просто пользуется их добротой.

Я иногда лежу ночью и думаю: это я неправильно всё понимаю? Может, я завидую? Может, я просто обижена, что я тяну, а он — нет?

Но потом вспоминаю мамины руки, когда она пересчитывает мелочь в кошельке. Папину спину, когда он возвращается с суток. И понимаю — нет. Дело не в зависти. Дело в том, что мне больно за них. А Никите — нет.

Знаете, что меня добивает? Он ведь не на еду экономит. У него новый телефон, хорошая одежда, он ездит в отпуск — недорого, но ездит. В прошлом году летал в Турцию. Один, разумеется. Выложил фотографии в соцсетях: море, пальмы, шведский стол. А мама в это время считала, хватит ли пенсии до конца месяца. Я смотрела на эти фото и думала — это вообще мой брат? 

Наверное, я так и буду помогать родителям одна. Буду злиться, буду уставать, буду иногда плакать в ванной от бессилия. А потом вытирать глаза и переводить маме деньги на карту.

Потому что они мои родители. И у меня есть возможность.

А Никита пусть копит на свои три квартиры. Может, когда-нибудь он их купит. Может, даже начнёт помогать — когда мамы и папы уже не станет.

Только знаете, что самое страшное? Мне кажется, он тогда искренне расстроится. Приедет на похороны, будет плакать, будет говорить, как любил. И даже не поймёт, что любить — это не слова. Любить — это когда «есть возможность», даже когда её нет.

С каждым месяцем я всё сильнее злюсь на брата. Но ему всё равно, он живёт в своём мире, где у всех всё хорошо. Папа работает, потому что ему скучно, а мама лекарства пьёт, потому что ей они нравятся, наверное.