Брат с женой используют ребенка, чтобы выманить у родителей денег

Брат у меня один — старший. Зовут Игорь. Женился он четыре года назад на женщине с ребёнком, Марине. У неё сын от первого брака, Вадим, сейчас ему восемь. Квартира им досталась от первого мужа Марины: двушка в панельке, но своя, без ипотеки. Если бы не это, не знаю, как бы они вообще существовали: и Игорь, и Марина зарабатывают по чуть-чуть, денег хватает только кое-как дотянуть до следующей зарплаты.

Я живу с родителями. Мы тоже не шикуем, но, по крайней мере, долгов нет, коммуналку вовремя оплачиваем. Я работаю и большую часть бытовых расходов беру на себя: плачу за интернет, половину коммуналки, продукты часто покупаю, прошлым летом ремонт в ванной сделала за свой счёт. Родители на своих зарплатах только выживают: мама медсестра, папа сварщик.

Однажды вечером, в середине недели, звонит папин телефон. Смотрю — Игорь. Папа включает громкую связь, садится за стол.

— Пап, привет… — голос у брата какой‑то усталый. — У нас тут беда. Вадим опять с бронхитом слёг, ночью скорую вызывали. В поликлинике участковый только руками развёл, сказали, если тяжело — езжайте сами в платную. Мы поехали, там куча анализов, рентген, лекарства. Короче, всё, что было, спустили. До получки пять дней, в кошельке семьсот рублей. Ты мог бы одолжить немного? Тысяч двадцать, я с зарплаты сразу верну.

Мама руками всплеснула:

— Господи, ребёнок… А дышать‑то может нормально?

Игорь подробно стал рассказывать, как Вадим кашлял, как они ночью сидели в приёмной. Слышно было, что ему самому страшно. Папа нахмурился, достал из серванта конверт, где всегда держит наличку, отсчитал четыре пятерки.

— Слышишь, Игорь? — говорит. — Приезжай, заберёшь. Только давай без этих «верну». Сколько можешь — поможем. Ребёнок заболел — тут не рассуждают.

Брат сразу зашевелился:

— Пап, я всё верну, честно! Это просто провал, всё навалилось.

Через час он уже был у нас. С порога — запах табака и дешёвого одеколона, щеки небритые, под глазами круги. Мама его обняла, засыпала вопросами про Вадима, про врачей. Игорь пересказал всё ещё раз, получил деньги, чуть ли не руку папе поцеловал.

— Спасибо, батя. Я обязательно отдам до копейки, вот увидишь.

— Я ж тебе сказал, — отмахнулся папа. — Считай, это наша помощь. Без возврата.

У Игоря глаза заблестели.

— Вы у меня самые лучшие, правда. Спасибо, правда… — и, пока обувался, раз десять это «спасибо» повторил.

Через пару дней я вечером сидела с телефоном и листала ленту в соцсетях. На Мариину страницу я была подписана: она любитель всё подряд выкладывать — тарелки с едой, свои селфи, мемы какие‑то дурацкие. Тут у неё новый пост: три фото в карусели.

На первом — Вадим в пижаме, бледный, с небулайзером в руках. На втором — стол, уставленный лекарствами: сиропы, ингаляторы, упаковки антибиотиков, пачка чеков рядом. А на третьем — розовый пакет с логотипом дорогого косметического магазина и из него выглядывает набор баночек одного очень известного люксового бренда.

Подписала она это так: «Спасибо, любимый, за заботу, поддержку и за то, что балуешь меня даже в такие дни».

Я невольно фыркнула. Дело в том, что на третьем курсе я подрабатывала консультантом в сети косметических магазинов, и этот набор знала очень хорошо: тогда его рекламировали на каждом углу. Весь комплект стоил почти восемь тысяч даже со скидкой по карте. С зарплаты в двадцать пять тысяч — ощутимо. А у них-то и зарплаты меньше.

Я пост заскриншотила и понесла на кухню, где родители чай пили.

— Смотрите, — говорю. — Это Марина сегодня выложила.

Мама подтянула очки, полистала фотографии. На ребёнка посмотрела с жалостью, на лекарства — с пониманием, а когда дошла до пакета с косметикой, лицо изменилось.

— Это что ещё такое? — прищурилась.

Я объяснила:

— Это, мам, набор кремов, сывороток и прочего. Я его в магазине продавала, помню цену. Тысяч восемь-девять минимум.

Папа только плечами повёл:

— Ну, купил муж жене крем… Их личное дело. Нам‑то что?

А мама вскипела:

— Как это «нам‑то что»? Они два дня назад по телефону чуть не плакали, что денег нет вообще, что у ребёнка лекарства последние! Ты двадцать тысяч вынул, отдал. А они в это же время на крема шикуют? Это как называется?

Не то чтобы я считала чужие траты, но когда тебя в красках расписывают, как в доме пусто, а потом фоткают люксовую косметику с подписью «балует даже сейчас», это выглядит, мягко говоря, странно.

— Нет, — сказала мама, отложив телефон. — Всё, Виктор. Больше денег им не давай. Хватит уже. Не умеют жить по средствам — пусть учатся. А то… кругом взрослые люди, а ведут себя как подростки.

Я её поддержала. У родителей я живу, но в семейный бюджет вкладываюсь не меньше брата, если честно, даже больше. Свет, интернет, вода, газ — половину тяну я, холодильник в основном моими покупками забит. А Игорь только и делает, что периодически «выручить» просит.

Прошло месяца три. Жизнь шла своим чередом, Маринины посты снова заполнили ленту: кафешки, ногти, селфи у лифтов. Как‑то вечером опять звонок папе.

— Сынок, что случилось? — сразу спросил папа.

По голосу Игоря слышно было, что он напряжён.

— Пап, у нас опять форс-мажор. Вадим сегодня на площадке играли, ботинок порвал. Прям в хлам, подошва отлетела. А у него кроме этих — только кроссовки летние. Сейчас морозы начнутся, а у нас до зарплаты — три дня, в кармане тысяча с чем-то. Ты можешь одолжить? Три тысячи хотя бы, на самые простые ботинки, клянусь, до копейки верну.

Папа посмотрел на нас с мамой:

— Я сейчас отойду, посоветуюсь, — сказал в трубку. — Перезвоню через пять минут.

Положил телефон на стол, сел.

— Вот так, — вздохнул. — У пацана ботинки разлетелись, денег нет. Что делаем?

Мама тут же вспыхнула:

— А где, простите, мама этого ребёнка? Она чем занята, кроме как свои крема покупать и ногти красить? Зачем рожать, если на элементарную обувь денег нет? И я уверена, если мы сейчас не дадим — Вадим всё равно в нормальных ботинках будет. Найдут как‑то. Но им‑то так проще: папе позвонить.

Я понимала её злость, но Вадима было жалко.

— Мам, ребёнок тут ни при чём, — осторожно сказала я. — Он же не виноват, что родители такие. Ходить-то ему в чём‑то надо.

Папа почесал лоб:

— Давайте так, — медленно произнёс он. — Сейчас поможем, но в последний раз. Прямо скажу Игорю: пусть крутится сам, подработку ищет, бюджет планирует. Мы не банк.

Мама буркнула:

— Только так. И скажи ему жёстко, а не как обычно: «ну ладно, ладно».

Папа кивнул, перезвонил сыну:

— Приезжай, дам три тысячи. Но поговорим.

Через час Игорь снова стоял на нашем пороге, на этот раз с пакетом.

— Маринка пирог испекла, — протянул он пакет маме. — С капустой. Сказала: «отвези родителям, спасибо передай».

Мама пирог взяла, но лицо не смягчилось.

— Мы пирогу рады, конечно, — сухо сказала она, — но вы, Игорь, головой когда думать начнёте? Вам сколько лет, а вы всё: «деньги, денег нет, выручите». Вы попробуйте хотя бы месяц прожить так, чтобы в ноль к получке не выходить.

Игорь сразу в оборону:

— Мам, ну ты тоже понимаешь: то одно, то другое. То сад, то школа, то лекарства, то ещё какая‑нибудь фигня всплывёт. Я же не гуляю, не бухаю. Я всё в дом.

Я промолчала, хотя на Мариныны сторис в барах и ресторанах насмотрелась достаточно. Папа достал из того же серванта три тысячи, отдал Игорю.

— На ботинки, — сказал. — Игорь, только на ботинки. И выйдем сейчас на балкон, покурим, поговорим.

Мама закатила глаза: «Опять будут шептаться», но промолчала.

На балконе они разговаривали минут десять. Я из комнаты слышала только обрывки: папин спокойный, но жёсткий голос — «надо искать подработку… не можешь — сокращай расходы… мы не всегда будем рядом» — и Игоревы сбивчивые оправдания. В конце папа вернулся мрачный.

— Ну? — спросила мама.

— Пообещал, что это крайний раз, — вздохнул папа. — Сказал, подумает насчёт подработки. Посмотрим.

Игорь ещё немного посидел, поел пирог, ушёл, пообещав зайти в выходные с Вадимом в гости.

Прошёл час. Мы с мамой помыли посуду, папа отправился в ванную, мама включила свой сериал. Я легла на кровать с телефоном, привычно полезла в соцсети. Открываю ленту — и с удивлением понимаю, что Мариных сторис что‑то давно не было. Думаю: «Странно. Она каждый день что‑нибудь тащит в сеть». Решила зайти к ней на страницу.

Набираю в поиске её ник — выходит. Жму — и вижу: «Подписаться» и пусто. Ни одной фотки. А сверху надпись: «Этот аккаунт закрыт для вас».

Я даже переспросила у самой себя вслух:

— В смысле — для меня?

Перезагрузила, попробовала ещё раз — то же самое. Поняла: она меня заблокировала. Из друзей автоматически выкинула.

Ради интереса зашла со страницы мамы — у неё Марина тоже была в друзьях. Открываю — и там то же самое. Никаких фотографий, никакого доступа. Как будто мы просто чужие люди.

Я пошла на кухню.

— Мам, — говорю. — А ты знаешь, что Марина нас с тобой из друзей удалила и ещё заблокировала?

Мама даже не удивилась, только губы сжала.

— Ну вот и славно, — сказала. — Не придётся смотреть на её тарелки и ногти. Видимо, обиделась, что мы ей вечный спонсор не организовали. Очень взрослое поведение, да.

Я чувствовала какое‑то мерзкое послевкусие. Пока родители им помогали каждый раз без вопросов, Марина была вся в «мамочка, вы золото», «какая у меня свекровь чудесная», пересылала тысячи открыточек с котиками и пожеланиями «доброй ночи». Как только папа обозначил границы — всё, нас вычеркнули из своей идеальной инстаграмной вселенной.

После этого у мамы отношение к Марине окончательно испортилось. Она и раньше её, мягко говоря, не обожала, но старалась держать нейтралитет ради Игоря и Вадима. После блокировки стала говорить уже без смягчений:

— Неблагодарность — самое мерзкое качество. Несколько лет им помогали, вытаскивали их, когда они в ноль уходили. А сейчас, видите ли, перестали быть полезными — значит, до свидания.

Прошло ещё месяцев пять. Как‑то я встретилась с Леной — девушкой лучшего друга Игоря, Серёги. Мы с ней иногда кофе пьём, сплетнями делимся, потому что оба в курсе семейных историй друг друга.

Сидим в кафе, болтаем. Лена наклоняется ко мне и шепчет:

— Слушай, ты в курсе, что Игорь в микрозаймах повис?

— В смысле? — я сразу насторожилась. — Откуда ты знаешь?

— Серёге звонят из какой‑то конторы, — вздохнула она. — Говорят: «Вы указаны как контактное лицо Игоря Викторовича, подтвердите, что он действительно работает там-то, там-то, и как давно вы его знаете». Серёга сперва думал, что розыгрыш. Потом Игорь сам признался, что взял «немножко занять до зарплаты», а вернуть не смог вовремя, проценты закрутились. Теперь он один закрыл, другой открыл, чтобы первый погасить.

Я уткнулась в чашку.

— Но ему же сын Марины пенсию по потере кормильца получает, — медленно сказала я. — Плюс его зарплата, пусть небольшая, и Маринина. Куда это всё уходит, если им ещё и микрозаймы нужны?

Я вспомнила мамину фразу: «живите по средствам». Только они, похоже, эту мысль даже не пытаются понять. Раньше, когда денег не хватало, Игорь шёл к родителям — «выручите, до зарплаты, ради ребёнка». Теперь, раз лавочка прикрылась, он пошёл в МФО. Там тоже «выручают», только под бешеные проценты.

Самое забавное — недавно от папы слышала, что Игорь с Мариной ещё одного ребёнка хотят. Папа только головой качал:

— Они с одним‑то едва справляются. Влезли в займы, по уши в долгах. А они второго собрались заводить. Потом опять будут звонить и рассказывать, как у них «всё тяжело».

С одной стороны, мне их по‑человечески жалко. Но с другой — сколько можно жить, как будто завтра никогда не наступит? Родители многим себе отказывали, чтобы помочь им в какие‑то моменты. И спасибо за это — блокировка в соцсетях и посты с люксовой косметикой и идеальными маникюрами.

Теперь, когда Игорь звонит, папа первым делом спрашивает: «Это про внука или про деньги?» И если слышит в голосе привычное «пап, тут такое дело», то уже умеет сказать твёрдое «нет». А дальше — их выбор, как жить: или учиться наконец считать свои деньги, или продолжать бегать от родных к кредиторам. Взрослые же люди, как‑никак.