Брат в душе радуется, что бывшая не даёт общаться с ребёнком, но для вида изображает страдания
Ира сидела на кухне и слушала, как брат в гостиной разливается соловьём перед гостями. Очередные друзья Паши пришли на футбол посмотреть, а заодно выпить пива и поговорить за жизнь. Голос брата доносился отчётливо, с привычными интонациями страдания и обречённости.
— Понимаешь, какая штука получается, — Паша говорил медленно, будто каждое слово давалось с трудом. — Артёмке уже восемь. Восемь, Серёга! А я его практически не вижу. Последний раз на день рождения пытался приехать — она даже дверь не открыла. Стою как дурак с подарком у домофона, а она: «Нам ничего не нужно от тебя, проваливай».
Ира закатила глаза и налила себе чаю. Она знала это выступление наизусть. За три года с момента развода Паша довёл его до совершенства. Правильные паузы, правильный надрыв в голосе, скорбное выражение лица — всё на месте.
— Да я всё думаю, всё собираюсь, — Паша тяжело вздохнул. — Но понимаешь, не хочу ребёнка в это втягивать. Он и так между двух огней. Представляю, как Вика его настраивает против меня. «Папа плохой, папа нас бросил». А я что могу? Только алименты плачу исправно, хоть она и это, наверное, ему не говорит.
Ира хмыкнула и откусила печенье. Алименты. Святая тема для Паши. Он действительно платил их регулярно, и это был его главный аргумент в пользу собственной добропорядочности. Деньги переводил — значит, отец. Всё остальное, по его внутренней логике, было необязательным довеском.
— Ну что, насмотрелась? — спросил он без тени смущения, доставая из холодильника бутылку пива.
— В очередной раз, — Ира подняла на брата взгляд. — Паш, тебе не противно?
— Что противно? — он сел напротив, потянулся. — Я говорю правду. Вика действительно не даёт мне видеться с сыном.
— Правду, — Ира усмехнулась. — Неполную правду. А когда ты последний раз реально пытался его увидеть? Не для галочки, не чтобы потом рассказывать, как тебя не пустили, а по-настоящему?
Паша отпил пива, посмотрел на сестру оценивающе.
— Ир, ну зачем? Ты же знаешь ситуацию. Она озлобленная, мстительная. Что я буду биться головой об стену? Звоню — трубку бросает. Приезжаю — дверь не открывает. Я что, взламывать должен?— Ты должен хотеть видеться с собственным сыном, — тихо сказала Ира. — Хотя бы хотеть, Паш. А ты рад, что она не пускает. Признайся.
Повисла тишина. Паша крутил в руках бутылку, смотрел на запотевшее стекло. Потом усмехнулся — устало и как-то виновато.
— Знаешь, Ирк, — он откинулся на спинку стула. — Может, и рад. Ну, то есть... понимаешь, какая штука получается. Мне двадцать два было, когда Артёмка родился. Двадцать два! Я сам ещё пацан был. Институт только закончил, на работу устроился. А тут — жена, ребёнок, ответственность. Я старался, честно. Но получалось хреново. Вика постоянно недовольна, денег не хватает, ребёнок орёт по ночам. Я как в клетке себя чувствовал.
— И сбежал, — констатировала Ира.— Освободился, — поправил Паша. — Я же не в закат на белом коне ускакал. Алименты плачу, причём нормальные. Треть зарплаты отстёгиваю. Но остальное время — оно моё. Я могу жить, как хочу. С кем хочу встречаться, куда хочу ездить. Не нужно каждый вечер читать сказки про Колобка и терпеть Викины истерики.
Ира молчала. Она помнила те времена. Помнила, как Паша приходил к ней измученный, жаловался на семейную жизнь. Как сиял, когда наконец объявил о разводе. Помнила и Вику — молодую, растерянную, с ребёнком на руках, которая не понимала, за что её бросают.
— Ир, ну будь реалисткой, — Паша наклонился вперёд. — Что я могу дать этому ребёнку? Два часа раз в неделю? Воскресные походы в кино, которые будут напрягать и его, и меня? Он меня не знает, я его не знаю. Вика настроила против меня — это факт. Что я, буду насильно любовь требовать? Лучше пусть растёт спокойно, без этих метаний. Деньги у него есть, мать есть. А я... я просто отец по документам. И всем так проще.
— Всем или тебе? — не выдержала Ира.
Паша пожал плечами.
— Может, и мне. Но это же не преступление? Я никого не обманываю.
— Обманываешь, — жёстко сказала Ира. — Всех этих твоих друзей, маму, тётю Свету. Они тебя жалеют, думают, что ты страдаешь. А ты просто прикрываешься Викиной злобой, чтобы выглядеть хорошим.
Паша отвернулся к окну. За стеклом горели фонари, где-то внизу хлопнула дверь подъезда.— А что мне делать? — спросил он тихо. — Сказать всем: «Знаете, я плохой отец, мне вообще пофиг на ребёнка»? Меня заклюют. Мать в обморок упадёт. Друзья отвернутся. А так... я жертва обстоятельств. Хотел бы видеться, но злая бывшая не даёт. Все сочувствуют, никто не осуждает.
— И совесть не мучает?
Паша повернулся к сестре. На лице его читалась усталость — не от разговора, а от чего-то более глубокого.
— Мучает, — признался он. — Иногда. Когда вижу в соцсетях фотографии Артёма. Вика не заблокировала меня, это, кстати, тоже странно. Выкладывает посты: вот первый класс, вот на велосипеде катается, вот на море поехали. И я смотрю на этого мальчишку и думаю: он же мой сын. Моя кровь. А я его даже голос толком не помню.
— Так попробуй ещё раз, — Ира положила руку на братнину ладонь. — Серьёзно попробуй. Не для галочки. Напиши Вике нормально, по-человечески. Без претензий, без обвинений. Просто попроси о встрече. Может, она смягчится.
Паша покачал головой.
— Не смягчится. Ты её не знаешь. Она обиду как святыню хранит. Для неё я предатель, который разрушил семью. И она права, в общем-то. Я действительно разрушил.
— Значит, признаёшь вину?
— Признаю, — кивнул Паша. — Но признавать и исправлять — разные вещи. Я не хочу исправлять, Ир. Вот в этом вся правда. Мне комфортно так жить. Алименты — это понятная схема. Деньги ушли, обязательства выполнены, живи дальше. А всё остальное... это сложно, долго, нервно. И главное — я не уверен, что мне это нужно.
Ира отняла руку, откинулась на спинку стула. Смотрела на брата, и в глазах её было что-то похожее на разочарование.
— Знаешь, что самое печальное? — произнесла она. — Не то, что ты плохой отец. Плохие отцы бывают, это жизнь. Печально, что ты лжёшь. Себе, окружающим. Притворяешься страдальцем, хотя страдаешь только от того, что приходится притворяться.
— А что, по-твоему, я должен сделать? — в голосе Паши прозвучало раздражение. — Встать на площади и объявить: «Люди, я лицемер»?
— Ты должен хотя бы самому себе признаться в правде, — устало сказала Ира. — И перестать прятаться за Вику. Она действительно мешает тебе видеться с сыном. Но ты сам не хочешь. Обе эти вещи правда одновременно. И вторая не отменяет первую, как ты думаешь.
Паша помолчал, допивая пиво. Потом встал, бросил бутылку в мусорное ведро. Подошёл к окну, постоял, глядя на ночной город.
— Может, когда-нибудь что-то изменится, — сказал он наконец. — Когда Артём вырастет, сам захочет встретиться. Поговорим по-взрослому. Я объясню, как всё было.
— А он спросит, почему ты не пытался раньше, — заметила Ира. — И что ты ответишь?
— Что не пускала мать, — Паша усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Что же ещё.
Ира закрыла ноутбук, собрала чашку. Подошла к брату, обняла со спины, прижалась лбом к его плечу.
— Я тебя люблю, дурака, — тихо сказала она. — Но не обманывай хотя бы меня, ладно? Я единственная, кто знает правду. И мне бы не хотелось, чтобы ты считал, что я тоже покупаюсь на твоё шоу.
— Не покупаешься, — Паша накрыл её руки своими. — Ты у меня самая умная. Поэтому и рассказываю только тебе, как есть на самом деле.
— И как на самом деле?
— А на самом деле я плохой отец и хороший актёр, — он развернулся к сестре. — И мне стыдно. Но не настолько, чтобы что-то менять. Вот такая правда, Ирин.
Где-то в этом городе спал восьмилетний мальчик, который почти не помнил отца. И мать, которая ненавидела бывшего мужа так сильно, что это стало смыслом её жизни. И все они были заложниками выбора, сделанного три года назад. Выбора, за который никто не хотел брать ответственность.
А утром Паша снова проснётся, пойдёт на работу, встретит знакомых. И снова расскажет, как злая бывшая жена не даёт ему видеться с сыном. Как он страдает, как мечтает обнять Артёма. И все посочувствуют, и никто не узнает правды.
Потому что правда неудобная. А ложь — практичная, понятная и такая комфортная.
Правда про то, что равнодушие можно спрятать за чужую жестокость. Что можно быть жертвой и палачом одновременно. Что иногда самый страшный враг — это не тот, кто мешает, а тот, кто не хочет, но делает вид, что хочет.
И эту правду Паша унесёт с собой, запрятав глубоко внутрь, туда, где не достанут ни осуждающие взгляды, ни собственная совесть.
Только сестра будет знать. И молчать.
Потому что это семья. А в семье не выносят сор из избы. Даже если этот сор давно пора вынести.
Комментарии