Четыре года ухаживала за тётей, и она завещала квартиру мне. А потом ее сын подал в суд

– Ксюш, ты же понимаешь, это квартира его родителей, – мама даже не подняла глаза от чашки. – Он там вырос. А ты что? Ты племянница. Отдай Диме хотя бы половину и не позорь семью.

Я смотрела на маму и не могла поверить, что это говорит она. Человек, который четыре года ни разу не приехал к родной сестре без моего напоминания.

Тётя Рая была старшей маминой сестрой. Мне она всегда была почти второй мамой. В детстве я жила у неё каждое лето, она учила меня шить и читать стихи наизусть. Её муж умер рано. Сын Дима, мой двоюродный брат, после института уехал на север, а потом осел в Новосибирске. Женился, развёлся, снова женился.

Четыре года назад тёте Рае поставили тяжёлый диагноз. Сначала она ещё ходила сама, потом только с ходунками, а последний год почти не вставала.

Я приезжала к ней через день после работы. Мыла, кормила, возила по врачам, разбиралась с лекарствами, которые не выдавали бесплатно. Последние полгода я наняла сиделку на дневные часы. Сорок тысяч в месяц из моего кармана. Ночевала у тёти в выходные, чтобы сиделка могла отдохнуть.

Дима приезжал раз в год. На тётин день рождения, на три дня. Привозил большой торт, фотографировался с мамой на диване, выкладывал снимки с подписью «Моя любимая». Звонил ей, конечно. По воскресеньям, минут на десять.

– Ксюш, ты у нас золото, – говорил он мне по телефону. – Я бы сам, но работа, ты же понимаешь. Если что-то нужно, скажи.

Однажды я сказала. Попросила помочь деньгами на сиделку, хотя бы половину. Дима перевёл пять тысяч и написал, что у него сейчас трудный период.

Тёти Раи не стало в марте. На похороны Дима прилетел за день, всё организовывала я. А через месяц нотариус зачитал завещание. Двухкомнатную квартиру тётя оставила мне. Целиком. Завещание было составлено за два года до смерти, у того же нотариуса, где она когда-то оформляла наследство после мужа.

Я об этом завещании не знала. Честное слово. Тётя ни разу не говорила мне о квартире.

Дима, кажется, тоже не знал. Он сидел в кабинете нотариуса с совершенно белым лицом.

Вечером он мне позвонил.

– Ксюша, давай по-хорошему, – голос у него был спокойный, почти ласковый. – Ты же понимаешь, что мама была не в себе последние годы. Таблетки, слабость, она уже плохо соображала. Это родительская квартира. Я там вырос, там мой отец стены своими руками клеил. Ты за ней ухаживала, спасибо тебе огромное, но ты же это делала не ради квартиры? Или ради?

Последний вопрос ударил сильнее всего.

– Дима, я делала это ради тёти, – сказала я. – Квартиру она решила оставить мне сама.

– Ну тогда тебе будет нетрудно поделиться, – ответил брат. – Половина мне, половина тебе. И все довольны.

Я попросила время подумать. А через неделю мне пришла повестка. Дима подал иск о признании завещания недействительным. В иске было написано, что наследодатель в момент составления документа не мог понимать значения своих действий. Он требовал посмертную экспертизу.

Тут и позвонила мама.

Мама с тётей Раей последние годы почти не общались. Поссорились когда-то из-за ерунды, из-за дачи бабушки, и так толком и не помирились. Мама навещала сестру два раза за четыре года, и оба раза по моей просьбе. Но Диму она обожала с детства.

– Ксения, это не по-людски, – сказала мама. – Ты родному брату квартиру его матери не отдаёшь. Он один, жильё в Новосибирске съёмное, алименты платит. А у тебя своя однушка есть. Неужели тебе мало?

– Мама, у Димы съёмное жильё, потому что он продал свою квартиру после первого развода, – напомнила я. – А моя однушка в ипотеке ещё на шесть лет.

– Не в этом дело, – отрезала мама. – Дело в том, что ты чужое берёшь. Кровь – это кровь. Рая бы сама так не хотела, если бы была в здравом уме.

Если бы была в здравом уме. Эти слова мама повторяла за Димой почти дословно.

Я напомнила ей, как два года назад просила её пожить у сестры хотя бы неделю, пока я лежала в больнице с воспалением лёгких. Мама тогда отказалась. Сказала, что у неё давление и что Рая её всё равно не любит. Неделю за тётей ухаживала соседка за деньги, которые я переводила ей из палаты.

– Это другое, – ответила мама и положила трубку.

Я сходила к юристу. Он изучил документы и сказал, что шансы у Димы невысокие. Тётя составила завещание за два года до смерти, в ясном сознании, у нотариуса. Карта из поликлиники это подтверждает. Обязательной доли у здорового взрослого сына нет. Но суд будет идти месяцами. Экспертиза, свидетели, заседания. И всё это время нотариус не выдаст мне свидетельство о наследстве.

– А вы готовы к тому, что на суде ваш брат будет рассказывать, будто вы обрабатывали больную тётю ради жилья? – спросил юрист. – Обычно в таких делах говорят именно это.

Я была не готова. Но выбора у меня не было.

На первое заседание мама пришла. Села на сторону Димы, рядом с ним. Когда судья спросила, есть ли у неё что сказать, мама сказала, что сестра в последние годы «путала имена и всего боялась». Тётя Рая действительно иногда путала имена. От обезболивающих, в последние три месяца. Завещание она составила за два года до этого.

После заседания Дима подошёл ко мне в коридоре суда.

– Ксюш, давай заканчивать, – тихо сказал он. – Тебе же самой противно. Отдай треть, и я заберу иск.

Я посмотрела на маму, которая ждала его у выхода. Она отвернулась.

Следующее заседание через месяц. Юрист уверен, что мы выиграем. Подруги говорят, что надо стоять до конца. А мама на днях не пришла на мой день рождения. Впервые за сорок лет. Написала только короткое сообщение: «Поздравляю. Подумай о брате».

Ключи от тётиной квартиры лежат у меня в сумке. Я захожу туда только раз в неделю, полить её фиалки на подоконнике. Там всё ещё стоит её швейная машинка, а в шкафу висят платья, которые я так и не смогла разобрать.

Иногда мне кажется, что проще отдать Диме треть и вернуть маму. Но потом я думаю: а вернётся ли она? И что тогда скажу себе о тех четырёх годах.