Дочь не тянет жизнь в столице, но истерит и не хочет возвращаться, требуя от нас помощи

Раньше мне было страшно, когда дочь сильно болела. Температура под сорок, скорая, бессонные ночи. Теперь мне страшно, потому что ребёнок вырос, а ты стоишь и смотришь, как он сам себе роет яму, и сделать ничего не можешь. Потому что он уже взрослый. Потому что он уже всё решил. Потому что ты — «не понимаешь».

Оксанка росла хорошей девочкой. Училась нормально, не блестяще, но и троек почти не было. Помогала мне по дому, с отцом ладила. Мы с Колей, мужем моим, всегда старались дать ей всё, что могли. А могли мы, прямо скажем, немного.

Городок у нас маленький, двадцать тысяч населения, если считать с пригородом. Коля работает на котельной, я — в поликлинике, регистратура. Не бедствуем, но и не шикуем. Живём в двухкомнатной квартире, машина — старенький «Логан», отпуск — это когда на даче забор перекрасили.

Когда Оксана после школы сказала, что хочет поступать в областной центр, мы поддержали. Даже обрадовались, честно говоря. В нашем городке перспектив для молодых немного: либо бюджетная организация за копейки, либо торговля, либо уезжай. Она поступила на экономический, на бюджет. Мы гордились.

Я помню, как она позвонила и голосом, каким обычно сообщают о выигрыше в лотерею, выпалила: «Мам, я встретила такого человека!» Дима был на пять лет старше, работал в какой-то IT-компании, снимал квартиру в центре. Оксана переехала к нему через месяц знакомства. Я тогда, помню, сказала Коле: быстро всё как-то. Он только плечами пожал: «Взрослая уже, пусть сама разбирается».

Через полгода Оксана бросила институт. Вот это был первый удар. Оставалось полтора года до диплома, а она: «Мам, мне это не нужно, Дима хорошо зарабатывает, я хочу заниматься тем, что мне нравится». Чем именно ей нравится заниматься, она так внятно и не объяснила. Что-то про блог, про фотографию, про саморазвитие. Я просила, убеждала, даже плакала в трубку. Бесполезно.

Потом они с Димой прожили год в областном центре и переехали в Москву. У Димы, надо отдать ему должное, голова на плечах была. Его перевели в московский офис с повышением, зарплата — я даже называть не буду, мне за такие деньги года полтора работать.

Три года Оксана жила как принцесса. Фитнес-клуб, салоны, рестораны, отдых в Турции, потом в Таиланде. Работать — не работала. Ну, вела какой-то блог в интернете, выкладывала фотографии еды и свои наряды, но денег это не приносило. Я иногда заходила на её страницу и не знала, радоваться мне или тревожиться. Красивая, ухоженная, улыбается. Но ведь это всё на Диминых деньгах.

Я однажды осторожно сказала ей по телефону:

— Оксан, а может, тебе всё-таки доучиться? Заочно хотя бы. Диплом — он никогда лишним не бывает.

— Мам, ну ты опять начинаешь. Диплом — это прошлый век. Сейчас важны навыки, связи, личный бренд. Ты просто не понимаешь, как это работает.

А потом всё рухнуло.

Позвонила она в марте. Голос чужой, гулкий какой-то, будто из колодца говорит.

— Мам, Дима подал на развод.

— Как? Почему?

— Говорит, мы в разных направлениях развиваемся. Что я его не поддерживаю. Что ему нужна партнёрша, а не... — она не договорила, расплакалась.

Я потом через Оксанины сбивчивые рассказы по телефону кое-как восстановила картину. Дима уже полгода как встречался с коллегой. Оксана то ли не замечала, то ли не хотела замечать.

Развод оформили быстро, детей не было, имущество делить особо нечего — квартира съёмная, машина Димина. Он ей дал какую-то сумму — не знаю какую, Оксана не говорила, но, судя по всему, не миллионы. На первое время.

Она сняла комнату в коммуналке на окраине. После квартиры с ванной, в которой окно, — комната в коммуналке. Устроилась администратором в салон красоты. Зарплата — слёзы. Половина уходила на аренду, остальное — на еду и проезд. И начались звонки.

Но через месяц стало понятно, что это бездонная бочка. Наши пятнадцать тысяч в Москве для дочки — это как плевок в океан. А для нас — это ползарплаты моей. Мы стали экономить на всём: Коля перестал покупать свои сигареты, перешёл на самокрутки, я отменила запись к зубному, хотя зуб давно уже ныл. Мясо покупали раз в неделю.

А Оксана всё равно говорила, что мало. Что в Москве всё дорого. Что ей нужно на курсы, на одежду для работы, на то, на сё. Я видела в её соцсетях — она по-прежнему ходила в кафе, покупала какие-то кремы за бешеные деньги.

И мне становилось горько. Не от денег даже — от несправедливости. Мы тут считаем каждую сотню, а она там латте пьёт за четыреста рублей и жалуется, что мы мало помогаем.

— Значит, так. Звони Оксане и передай. Хочет — приезжает домой. Комната её цела, кровать стоит, борщ в кастрюле, работу найдём. Тётя Люда на почту звала, в школу требуется секретарь, да мало ли. Проживём. А хочет в Москве королевой — пусть королевствует, но на свои. Я жену без зубов оставлять не собираюсь ради её кофеёв.

Голос у него был спокойный, но я двадцать пять лет с этим человеком живу. Я знаю, когда он решил — он решил. И я была с ним согласна. Не потому что дочку не люблю. Просто муж был во всём прав.

Я позвонила Оксане в тот же вечер. Пересказала слово в слово. Тишина в трубке, секунд десять, а потом — крик. Не плач, а именно крик. Истерика.

— Вы мне жизнь портите! Вы хотите, чтобы я в вашу дыру вернулась и сгнила там?! Что я буду делать в вашем городе? На почте письма сортировать?! Мне двадцать шесть лет, я не могу вернуться назад, это — конец!

— Оксана, это не конец. Конец — это когда тебя на улицу выселят, а ты нам позвонишь, и у нас уже не будет, что отправить, потому что мы тебе всё отдали.

Она бросила трубку.

С тех пор прошло две недели. Оксана не звонит. Я каждый вечер смотрю на телефон и чувствую себя так, будто внутри кто-то медленно поворачивает нож. Коля делает вид, что спокоен, но я вижу — он вечерами выходит во двор и подолгу сидит на лавочке, курит свои самокрутки и молчит.

Я дочери не звоню тоже, не вижу смысла. Всё, что надо было сказать, я сказала, а дальше всё зависит от неё. Мы с мужем за неё жизнь не проживём. Можем только помогать, да и то, как мы можем, а не как она хочет. А можем мы не так и много. 

Дверь открыта. Борщ на плите. Комната ждёт.

А решение — за ней.