Дочь обеспечивает отца, которому на неё всю жизнь наплевать было

Виктор ушёл, когда Соне было десять. Просто собрал вещи и ушёл к другой, а я осталась одна с ребёнком. Развод, размен, вся эта грязь — я через это прошла одна.

После развода он практически исчез. Алименты платил как придётся — то есть, то нет, я его через приставов гоняла. Виделся с Соней от случая к случаю: то на день рождения забудет позвонить, то вспомнит через полгода, сводит в кафе, купит подарок подороже, чтоб совесть заглушить, — и опять пропадёт. Я тянула Соню одна. Кружки, школа, институт, болезни, всё — на мне. Он жил как хотел: новая семья, потом ещё какая-то барышня, отдых, машины. О дочери вспоминал по настроению.

Соня выросла. И, уже взрослой, стала потихоньку с ним общаться.

Я это приняла тяжело, но запрещать не стала — она взрослая, её отец, её дело. Она сама говорила:

— Мам, я не забыла, как он с нами поступил. Я ничего ему не простила. Просто иногда созваниваемся, иногда встречаемся. Это ни к чему не обязывает.

Ну, думала я, пусть. Пар выпустит, поймёт, какой он, и охладеет.

Не охладела. Наоборот.

Виктор серьёзно заболел. Что-то с сосудами, потом операция, потом долгое восстановление — он на время стал беспомощным, сам себя обслуживать не мог. Ни в аптеку сходить, ни на процедуру доехать, ни толком приготовить. А детей у него, кроме Сони, нет — те его новые семьи детьми не обзавелись или разбежались, я не вникала. Остался он один, больной, никому не нужный.

И Соня стала к нему ездить.

Привозила продукты. Возила на процедуры, сидела в очередях к врачам, оформляла ему какие-то бумаги. Готовила, убирала, мыла. Тратила своё время, свои выходные, свои деньги — на человека, который пальцем о палец не ударил ради неё за двадцать лет.

Я не выдержала, поговорила с ней.

— Соня, ты хоть понимаешь, на кого ты это всё тратишь? Он тебя бросил в десять лет. Он про тебя двадцать лет не вспоминал, пока ему хорошо было. А как прижало — так дочка нужна. Он никчёмный человек, эгоист, ему на всех плевать было всю жизнь. Он не достоин твоей заботы.

— Мам, он больной и одинокий, — отвечала Соня спокойно. — Ему сейчас плохо, а помочь некому. Вот и всё.

— Некому! А кто виноват, что некому? Он сам всех растерял! Пусть его новые жёны нянчат!

— Их нет, мам. Есть только я.

— Так и не было бы тебя, если б он тогда добился своего! Он же на аборт меня уговаривал, когда я тобой ходила, забыла? Вот тебе и папа.

Соня знала эту историю. Но всё равно ездила. Твердила своё: сейчас ему плохо, а прошлое — прошлое.

Меня это выводило из себя. Двадцать лет я одна, надрывалась, и никакого Виктора рядом. А теперь моя дочь, которую я вырастила без него, обслуживает его старость. Как будто он был отцом. Как будто заслужил.

Особенно обидно стало, когда Соня начала отменять из-за него наши с ней планы.

Мы договорились в кои-то веки съездить вдвоём — я давно хотела, мы редко теперь выбираемся. И за день до Соня звонит:

— Мам, прости, не получится. Отцу плохо, надо к нему, лекарства кончились, и на перевязку записан, некому отвезти.

— Соня. Мы месяц назад договорились. А он позвонил — и ты бросаешь родную мать ради него?

— Мам, ну он же один. Ты здоровая, а он лежит. В другой раз съездим.

Я положила трубку. Внутри всё кипело. Человек, который нас предал, оказался для дочери важнее.

Соня помощь не прекратила. Наоборот, увязала всё глубже.

Виктор поправился. Операция удалась, восстановился, стал ходить, обслуживать себя — здоровый в общем-то мужик для своих лет. Но помощь Сони принимать не перестал. Привык. Дочка возит продукты — удобно. Дочка убирает — прекрасно. Дочка деньги подкидывает — а чего отказываться. Болезнь кончилась, а Сонина забота осталась, и он спокойно ею пользовался.

А Соня стала экономить на себе. Сильно. Я замечала — она в старой куртке вторую зиму, отпуск не берёт, на маникюр ходить перестала. Потому что всё уходит туда, к нему. Продукты ему, лекарства ему, то одно, то другое. Моя дочь ужимается, чтоб содержать здорового отца, который двадцать лет её в грош не ставил.

Я почти полгода общалась с Соней только по необходимости. Не могла спокойно на это смотреть, а ругаться устала — она всё равно делала по-своему. Позвоню по делу, коротко, и всё. Обида во мне стояла глухая: я её растила одна, а она себя гробит ради того, кто нас бросил.

А потом я узнала про ремонт.

Соня делала у Виктора ремонт. В его квартире. За свой счёт. Меняла ему обои, сантехнику, полы — обустраивала жильё человеку, который для неё за всю жизнь ничего не сделал. Вкладывала свои деньги, те самые, которые экономила, в квартиру отца.

Вот это меня добило окончательно.

Потому что мне — мне, которая её вырастила, которая одна тянула, — Соня никогда ремонт не предлагала. Я живу в своей старой квартире, где обои десятилетней давности, где кран подтекает, где давно всё пора менять, но денег нет. Дочь ни разу не сказала: мам, давай я тебе помогу, обновлю. Ни разу. А Виктору — сама, по своей воле, за свои деньги.

Я позвонила ей.

— Соня. Ты, слыашала, отцу ремонт делаешь. За свои деньги.

— Ну да. У него там всё старое, разваливается. Он же не осилит сам.

— А мне ты ремонт хоть раз предложила? Мне, которая тебя вырастила? У меня тоже всё старое. Я тоже не осилю.

Пауза.

— Мам, ты попроси, я помогу…

— Попроси! А он тебя просил? Молчишь... Значит, не просил. Ты сама к нему побежала! А матери — «попроси»! Растила тебя я, а ремонт ему.

Я положила трубку. И перестала с Соней общаться совсем.

Прошло время. Мы не разговариваем. Она пишет иногда — «мам, как ты», «мам, давай встретимся» — я не отвечаю или отвечаю односложно. Не могу. Внутри всё перевернулось. Не от ремонта даже — от того, что этот ремонт показал, кто в её жизни на первом месте оказался. Не мать, которая надрывалась. А отец, который бросил.

Соня продолжает ему помогать. Здоровому, обустроенному теперь, в свежем ремонте. Он, я слышала, доволен — дочка вон какая заботливая выросла, повезло. Повезло. Двадцать лет плевал, а под старость получил сиделку, домработницу и мастера по ремонту в одном лице. Бесплатно.

На днях Соня приехала ко мне без звонка. Я открыла, не хотела впускать, но она уже стояла на пороге.

— Мам. Я тебе тоже хочу ремонт сделать. Правда. Я не подумала тогда, прости. Давай на кухне начнём, кран поменяем, обои.

Я посмотрела на неё. На её старую куртку, которую пора бы выкинуть.

— Не надо, Соня. Поздно. Да и лучше себе куртку новую купи.

Она стояла в дверях, я не отходила, чтоб впустить. Соня хотела что-то ещё сказать, но я закрыла дверь. Не хлопнула — просто закрыла, тихо. Слышала, как она ещё постояла на площадке, потом пошла вниз.

Я не хотела плакать при дочери, а слёзы душили. Я воспитала чудесного человека, который заботится о козле, который плевать хотел на её существование.