Дочь отказалась давать деньги, пока мы помогаем взрослому сыну

Илье тридцать четыре, и последние лет пять он зарабатывает как придётся. То устроится, то уйдёт, то проект не выгорел, то начальник не тот. Мы с отцом ему помогаем — то крупную покупку закроем, то просто денег дадим, когда прижмёт. Без возврата, конечно. Какой с сына возврат.

Ангелина, дочь, старшая, живёт сама с двадцати лет. Снимала, потом ипотека, работа, всё своими руками. У нас почти ничего не просила за всю взрослую жизнь — один раз на свадьбу помогли, и всё. Гордая, самостоятельная, в отца.

Про Илью она знала. Что мы ему подкидываем, что закрываем долги — знала, но молчала. Мы про это при ней не говорили лишний раз, она не спрашивала. Так и жили: Илье помогали, Ангелина справлялась сама, все довольны.

Дом наш старый, крыша потекла, проводку менять пора, всё разом навалилось. Сумма для нас с отцом довольно ощутимая, хотя оба ещё работаем. Мы прикинули и поняли, что своими не вытянем. И я позвонила Ангелине.

— Гелечка, тут такое дело. Дом ремонтировать надо, крыша, проводка. Не поможешь? Нам одним не потянуть.

Пауза на том конце.

— Мам, а куда деньги-то деваются? Вы не бедствуете вроде.

— Ну ты же знаешь, как оно. То одно, то другое.

— То одно, то другое — это Илья. Мам, я скажу прямо. У вас есть деньги. Просто половина их постоянно уходит брату. И я не собираюсь докладывать в семейный бюджет, чтобы Илья и дальше жил без всякой ответственности.

— Гелечка, ну как ты можешь так. Брат же. Ему труднее, чем тебе. У тебя всё хорошо, а он никак на ноги не встанет.

— Мам, вот именно поэтому у него это «труднее» никогда и не кончается. Вы подставляете плечо, он на него садится. Пять лет уже. Ему не надо вставать на ноги — вы же его всегда поддержите.

— Он старается.

— Он не старается. Ему просто удобно жить так, как он живёт. Зачем ему напрягаться, если мамочка с папочкой прибегут и денежек дадут?

Я рассказала мужу, он покачал головой — мол, зря ты у неё просила. А потом об этом разговоре как-то узнал Илья. Думаю, отец обмолвился. А Илья психовать начал.

— Она денег на ремонт пожалела? Родителям? Из зависти, что ли? У неё квартира, машина, а на крышу родительскую жалко? Условия ставит! Завидует, что вы мне помогаете. Всегда меня недолюбливала.

Я пыталась их не сталкивать, но они всё равно поговорили — по телефону, на повышенных тонах. Ангелина потом мне пересказала свою часть.

Через неделю Ангелина приехала к нам. Сели на кухне, и она сказала — спокойно, но твёрдо, видно было, что решила заранее.

— Мам, пап. Я вас люблю. Приезжать буду, помогать по хозяйству, свозить куда надо — всегда. Но денег я вам больше не дам. Ни на ремонт, ни на что. Пока вы содержите Илью — от меня финансовой помощи не будет. Потому что мои деньги в вашем кармане — это освободившееся место для новых Ильиных трат. Я не буду это спонсировать.

— Гелечка, это жестоко.

Отец молчал, смотрел в стол. Я заплакала. Она не смягчилась — посидела, обняла нас, помыла посуду и уехала.

Мы с отцом думали неделю. И решили — Илью не бросим. Не можем. Он наш сын, ему трудно, и если мы отвернёмся, кто ему поможет. А ремонт… ремонт как-нибудь сами.

Взяли кредит. Банк дал неохотно, под большой процент, но дал. Крышу починили, проводку поменяли. Теперь выплачиваем, тяжело, но тянем.

Илье помогать не перестали. В тот же год закрыли ему очередной долг — он опять во что-то влез, прогорел.

Один раз, когда мы совсем закряхтели с кредитом, отец не выдержал, намекнул ей. Она ответила:

— Пап, у вас был выбор. Вы могли не брать кредит, а перестать содержать Илью, и денег хватило бы на ремонт с запасом. Вы выбрали кредит и Илью. 

Отец больше не намекал.

Илья на сестру обижен до сих пор. Считает, что она из зависти и жадности отказала родителям, бросила стариков с кредитом. Рассказывает это всем — что сестра богатая, а на родной дом пожалела, что вот он бы, если б мог, всё бы отдал. Что он бы отдал — это, конечно, вопрос, потому что отдавать ему нечего, он сам на нашей шее. Но на словах он щедрый.

А я смотрю на всё это и не могу понять, кто из моих детей прав.

Ангелина говорит логично. Всё, что она сказала, — правда. Пока мы ему помогаем, он не встанет. Она это видит трезво, со стороны.

Но она смотрит со стороны, а я — мать. Я не могу смотреть, как одному ребёнку трудно, и не помочь. Что с того, что он сам виноват, что не старается как надо. Он мой сын, ему плохо, а у меня душа за него болит. Как я ему откажу?

Ангелине не надо — у неё всё есть. А Илье надо. И мать даёт тому, кому надо, а не тому, кто это заслужил. Может, это неправильно. Может, Ангелина права, что так я порчу Илью окончательно. Но по-другому я не умею.

Кредит мы выплачиваем. Осталось ещё долго. Илье помогаем — недавно опять дали, он машину чинил. Ангелина приезжает по субботам, привозит продукты, помогает по дому, а потом уезжает к себе, где у неё всё правильно и по полочкам.

Денег между нами больше нет. Есть дочь, которая приезжает и помогает руками. Есть сын, которому мы помогаем деньгами. И есть мы с отцом посередине, с кредитом и с двумя детьми, ни один из которых не понимает другого, а я не понимаю, как их помирить и надо ли.

Отец говорит: Гелька остынет, привыкнет, поймёт. Я не уверена. Она не из тех, кто остывает. Она из тех, кто один раз решил и держит. В отца.

А Илья не из тех, кто встаёт на ноги. Тоже, видимо, порода. Только другая.