Дочь сама предложила помогать деньгами, а потом отчитывала, что я не на то трачу

Деньги у дочери я брать не хотела, это Вера меня уговорила. Приехала в апреле на мой день рождения, посидели, попили чаю, и она говорит:

— Мам, давай я тебе буду каждый месяц переводить пятнадцать тысяч. Для меня это немного, а ты хоть подработку свою бросишь. Будешь в кафе ходить, в театр, платье себе купишь, перестанешь считать каждую копейку.

Пенсия у меня небольшая. Я тридцать лет проработала учительницей химии, а сейчас два-три раза в неделю занимаюсь с учениками, готовлю к экзаменам. На жизнь хватает, на квартплату, на продукты, на лекарства. А вот на что-нибудь для души уже приходится выкраивать. Вера это знает. Она у меня молодец, в тридцать семь лет у неё свой отдел в крупной компании, зарабатывает хорошо.

Я сначала отказывалась. Неудобно как-то, всю жизнь я ей помогала, а не наоборот. Но Вера настояла. Сказала, что ей так спокойнее. Я согласилась и от двух учеников отказалась, оставила одну девочку, которую жалко было бросать перед экзаменом.

Первый месяц было прекрасно. Я купила себе хорошие кроссовки для прогулок, сходила к косметологу, к которому три года собиралась. Вера звонила, спрашивала, что купила, радовалась вместе со мной.

А на второй месяц она стала спрашивать уже по-другому. Не что купила, а сколько стоило. Потом попросила присылать ей фотографии чеков. Объяснила, что хочет понимать мои расходы, чтобы лучше планировать помощь. Я прислала пару раз.

Сидела, учительница химии с тридцатилетним стажем, и фотографировала на кухне чек из магазина у дома, чтобы дочь его проверила. Вера посмотрела и написала, что творог я беру в дорогом магазине, а через дорогу от меня есть другой, где на тридцать рублей дешевле. И что подписка на онлайн-кинотеатр мне ни к чему, есть же телевизор.

В конце мая встретились с подругами, мы с ними вместе работали в школе. Не виделись почти полгода, у всех то дача, то внуки. Сели в кафе у парка, заказали обед, десерт, просидели почти четыре часа. Тамара показывала фотографии правнучки, Света рассказывала про Кисловодск, Галя про свои помидоры. Хорошо посидели, мой счёт вышел на тысячу двести.

Вера узнала, потому что я сама ей рассказала, как хорошо посидели.

— Мам, а зачем в кафе? Можно было у тебя собраться, ты бы пирог испекла. Тысяча двести за обед — это же просто выброшенные деньги.

Я даже не сразу нашлась что ответить. Она же сама два месяца назад говорила мне ходить в кафе. Я ей так и напомнила. Вера сказала, что не собирается оплачивать бессмысленные траты. Её помощь должна идти на нужные вещи, а не на посиделки.

Потом было платье. Синее, льняное, на лето, четыре тысячи. Вера увидела его, когда приехала в июне, и сказала, что у меня и так полный шкаф. Лучше бы я эти деньги отложила, на будущее, мало ли что.

Я ей ответила, что всю жизнь сама распоряжалась своей зарплатой. Сорок лет. Водила её в музыкальную школу, каждое лето возила на море, в институт собрала. И отчитываться в шестьдесят два года перед дочерью за каждое платье я не собираюсь.

Вера сказала, что раз она мне помогает деньгами, она имеет право знать, куда они уходят. Она, наверное, это из детства помнит, как мы в девяностые считали каждый рубль до зарплаты. Только тогда считала я, а не она.

А в августе к нам на гастроли приезжал московский театр, со спектаклем, на который я очень хотела попасть. Билеты дорогие, по три с половиной тысячи. Я купила два, себе и Гале. Галя весной, когда я болела, неделю ходила мне за продуктами и в аптеку. Я хотела сделать ей приятное.

Вера узнала, когда я попросила её помочь распечатать билеты.

— Мам, а второй билет ты кому купила? Гале? А почему ты за Галю платишь? Она что, сама не может?

Я объяснила про весну, про аптеку. Вера меня даже не дослушала. Стала говорить, что я не умею обращаться с деньгами, что я разбрасываюсь ими направо и налево, а потом жалуюсь на маленькую пенсию. Что людям в моём возрасте надо думать о подушке безопасности. И что она мне сейчас покажет таблицу, как правильно распределять бюджет.

Я не стала смотреть таблицу. Взяла телефон, открыла банк и перевела Вере пятнадцать тысяч. Последние, которые она прислала первого числа. Я их ещё даже не трогала.

У Веры звякнул телефон. Она посмотрела и не поняла.

— Это что?

— Это твои деньги, — говорю. — Забери. И больше не присылай.

Я ей объяснила, что не готова брать деньги, за которые потом надо отчитываться за каждый творог и каждый обед. Мне шестьдесят два, а не шестнадцать.

Вера рассердилась. Сказала, что я неблагодарная, что она просто заботится, а я из этого устраиваю скандал на ровном месте.

— Вера, я тебе благодарна, правда. Ты сама предложила, от души. Но продавать тебе за пятнадцать тысяч право самой решать, с кем мне обедать и в чём ходить, я не буду!

Она потребовала, чтобы я перестала устраивать демонстрации и взяла деньги обратно. Я отказалась. Вера в тот вечер уехала рано.

На спектакль мы с Галей сходили. Хороший был спектакль, Галя в антракте даже всплакнула. С сентября я опять взяла учеников, двух девятиклассников. Вера, когда узнала, сказала, что это глупое упрямство, и спросила, сколько я с них беру за час. Я ответила. Она сказала, что мало. А я сказала, что мои финансы уже не её дело.