Дочь сама решила взять к себе больную бабушку, а теперь орёт, чтобы мы её забрали

Дочь то ли сама себя перехитрила, то ли переоценила свои силы, но поступила очень неразумно. И ведь не стала никого слушать! Хотя я ей, как могла, разложила по полочкам, с чем именно ей придётся столкнуться.

Нет, Рита решила всё сама, ещё и на нас всех наорала, что мы, видите ли, бесчувственные и чёрствые, раз «хотим бабушку куда‑то сдать, как ненужную вещь», а не сами ухаживать. Скандал был знатный, с криками, слезами и хлопаньем дверями.

А ведь ситуация простая и страшная одновременно. У мамы мужа — у моей свекрови — деменция. Болезнь такая, когда человек тает на глазах: сначала кажется, что это просто забывчивость, возрастное, а потом понимаешь, что это не бытовые мелочи, а пропасть.

Сначала начались проблемы с памятью.

— Это старость, деточка, она не лечится, — отмахивалась свекровь. — Просто стала подводить память, ничего страшного. Ну забыла, куда ключи положила, у кого не бывает?

Но потом стало хуже.

Она начала забывать, елa ли она сегодня, могла приготовить еду и тут же уйти, оставив плиту включённой. Могла рассказать одну и ту же историю пять раз за вечер, не замечая этого.

Поведение тоже начало меняться. Женщина, которая всю жизнь была аккуратной, собранной, стала вдруг подозрительной, раздражительной. Могла ни с того ни с сего накричать, потом так же быстро забыть, за что.

Про врача слышать не хотела.

В конце концов, мы с мужем её чуть ли не силой повезли на обследование.

Диагноз и прогнозы нас не порадовали. Врач честно сказал, что чудес не будет, болезнь будет прогрессировать, наша задача — максимально облегчить ей жизнь и обезопасить её саму и окружающих.

Мы забрали свекровь к себе. Казалось логичным: старый человек не должен быть один.

Но это… была не жизнь.

Постоянно как на иголках. Ты не знаешь, что эта женщина может сделать в следующий момент:

— то ли кран не закроет, — то ли газ включит и уйдёт, — то ли выйдет из подъезда и не найдёт дорогу обратно.

Однажды она действительно потерялась — буквально рядом с домом.

Вышла «на лавочку посидеть», а потом не смогла найти подъезд. Хорошо, что соседи её узнали и позвонили нам.

Тогда стало понятно, что мы не справляемся.

Мы с мужем работаем. Я брала отпуск за свой счёт, муж тоже выжигал свои отгулы и отпуска, но это не могло продолжаться вечно. Ночью вскакиваешь от каждого шороха, днём на работе голова не варит.

Стали присматривать варианты хорошего дома престарелых, профильного интерната по деменции.

Решили, что оптимально будет продать свекровину квартиру и на эти деньги оплатить ей достойную старость: хороший уход, безопасность, меднаблюдение. Мы с мужем изначально ни на какие метры не претендовали. Нам бы самим выспаться и не бояться, что кто‑то включил газ.

О ситуации с бабушкой она, конечно же, была в курсе — но только с наших слов. В гости к нам заезжала редко, а уж сидеть с больной свекровью — тем более.

Когда зашла речь о том, что мы будем искать для бабушки профильный интернат, дочь взорвалась.

— Как вы можете?! — закричала она. — Это же бабушка! Нельзя бабушку просто куда-то сбрасывать, как ненужный хлам! Это не по‑людски, это вообще… антигуманно!

Было сказано ещё много громких слов про «уровень морали», «старость надо уважать», «вы хотите от неё избавиться».

— Если вам на бабушку плевать, то мне — нет! — вскинула голову Рита. — Раз она вам не нужна, я её к себе заберу!

Я чуть стулом не подавилась.

— Рит, ты не представляешь, что это — ухаживать за больным человеком. У тебя маленький ребёнок, тебе проблем мало? – осторожно спросила я.

— Неважно, — отрезала дочь. – Я разберусь. Я сильная.

Тогда я попыталась без истерики расписать ей все «прелести» жизни с человеком с деменцией.

— А ты кто? А где я?

Про то, что бабушка может забыть выключить плиту, открыть дверь незнакомому, уйти, пока ты в туалет вышла.

Пригласила Риту к нам погостить, чтобы она своими глазами увидела, как это — жить с таким человеком хотя бы пару дней. Она приехала, посидела, покрутила головой… но это её не остановило.

— Я смогу, — сказала она. — Вы просто не стараетесь.

Мы две недели на два голоса уговаривали дочь не глупить и не вешать себе камень на шею.

— Маленький ребёнок, бабушка с деменцией… — повторяли мы. — Это очень тяжело, физически и морально.

Не убедили.

Рита приехала с мужем и забрала бабушку к ним.

Они снимали однокомнатную квартиру. В бабушкину ехать отказались, и я их понимаю: там нужен капитальный ремонт, старые трубы, окна, стены…

Тогда дочь и заявила:

— Раз я за бабушкой буду ухаживать, то и квартира её теперь моя.

Мы только переглянулись с мужем.

— Сколько угодно, — вздохнули. — Мы не против. Нам метры не нужны, нам лишь бы мама была в безопасности.

Дочь оформила всё, как полагается. Квартиру продали, вложили к сумме свои накопления и взяли себе своё жильё — двушку.

Пока ребёнок маленький, это, конечно, возможно.

Но человек с деменцией сам по себе не подарок.

В чём Рита очень скоро убедилась лично.

Она держалась год.

Я правда понимаю, как ей было нелегко.

Рассказывала:

— Ночью просыпаюсь — а бабушка стоит у кроватки и спрашивает, почему здесь чужой ребёнок. — Съест завтрак — и через десять минут требует ещё: «Меня не кормят!» — Обижается, плачет, что «меня тут держат силой», жалуется соседям.

Иногда свекровь путала Риту с кем‑то из прошлого, звала давно умерших родителей.

Добавьте к этому подгузники, мытьё, уборку, постоянное наблюдение: отвернулась — и она уже на табурет лезет, «чтобы лампочку поменять».

Рита, конечно, не железная.

Но, повторюсь, это был её личный выбор, несмотря на все наши предупреждения.

Мы помогали, чем могли: иногда забирали ребёнка на выходные, чтобы они хоть немного выспались, подвозили продукты, помогали с бумажками по уходу.

Год прошёл – и терпение дочери закончилось.

Она позвонила мне и, практически в истерике, стала требовать:

— Приезжайте и забирайте эту старуху! Я больше не могу!

Охотно верю.

Только… куда нам её забирать?

К нам, в нашу двушку?

Кто за ней будет следить, если мы оба работаем?

Раньше, когда свекровь жила у нас, я брала отпуск за свой счёт, муж — за свой. Тогда Рита как раз была в декрете, могла иногда помочь, подстраховать.

Сейчас ситуация другая:

— В этом году отпуск нам уже дали и мы его отгуляли, — говорю ей. — Максимум неделя больничного.

К тому же меня ждёт операция на ноге, после которой за мной самой нужен будет уход.

— Рит, — говорю прямо, — единственный реальный вариант сейчас – это всё-таки искать дом престарелых, как мы тебе уже советовали. Но теперь вопрос: как за него платить? Квартиру-то вы уже пустили в дело.

Рита сразу взорвалась:

— Давай, попрекай меня теперь квартирой! Конечно!

— Я не попрекаю, — вздохнула я. — Я прикидываю. Забрать бабушку мы не сможем, даже если очень захотим. Устроить её в интернат – да, но я сейчас физически и морально не потяну весь этот процесс одна.

— Скинули на меня больную бабку, — заорала она, — а теперь все в кусты!

И бросила трубку.

Я понимаю, что дочери сейчас тяжело.

Но она сама во всё это ввязалась.

Никто её не заставлял.

Она была предупреждена, ей показывали, рассказывали, уговаривали. Она видела, как мы жили с этой деменцией в одной квартире.

Теперь, когда романтический флёр «я единственная, кто не бросил бабушку» слетел, наступила реальность.

Мы, конечно, не отмахнёмся совсем. Поможем с поиском интерната, с оформлением документов, чем сможем – сделаем.

Но полностью взять на себя эту проблему мы сейчас не можем ни физически, ни финансово.

Иногда детям приходится взрослеть не только по паспорту, но и по мере ответственности за свои решения. Рита приняла своё — теперь должна сама выйти из ситуации, не превращая во «врагов» тех, кто с самого начала пытался её уберечь.