Дочь вопит, что я ей совсем не помогаю, а то, что они живут в моей квартире, помощью не считает

Я всегда думала, что сама виновата. Что где-то недоглядела, где-то пережалела, где-то сделала за неё то, что она должна была сделать сама. Может, так и есть.

Но когда ты одна растишь ребёнка, работаешь на двух работах и приползаешь домой к восьми вечера — тебе проще самой зайти в магазин, самой собрать портфель, самой решить задачу по математике, чем тратить последние силы на воспитательные беседы. Вот я и решала. А Инга привыкла.

Она привыкла ещё в школе. Домашку не сделала — не беда. Сядет на первой перемене рядом с Настей, заглянет в тетрадку, перепишет. Настя не откажет, она добрая. Учительница не заметит, она замотанная. А если заметит — ну, пожурит и забудет.

Инга вообще никогда не боялась последствий. Не потому что смелая, нет. Просто в её картине мира последствия всегда наступали для кого-то другого. Не для неё.

В институте было то же самое. Курсовые ей писали подруги — за шоколадку, за комплимент, за «ну пожааалуйста, ты же умная, а я всё равно не пойму». Инга не глупая, в том-то и дело. Она сообразительная, быстрая, когда хочет — может горы свернуть. Но зачем сворачивать горы, если можно сесть у подножия и подождать, пока кто-нибудь принесёт тебе вершину на блюдечке?

После института она устроилась в страховую компанию. Менеджер по работе с клиентами. Платили неплохо, коллектив нормальный. Первые полгода всё шло хорошо, а потом начались «не успела», «не разобралась», «Марина Сергеевна, вы же лучше знаете, может, вы этот отчёт доделаете?» Марина Сергеевна доделывала. Потом перестала. Инге сделали выговор. Инга обиделась и уволилась. Нашла другое место. Там повторилось. И ещё раз. И ещё.

Я пыталась с ней разговаривать. Садилась напротив, варила кофе, подбирала слова. Говорила: «Инга, тебе двадцать пять лет, пора уже самой за себя отвечать». Она кивала, соглашалась, обещала. А потом снова звонила мне с просьбой заехать за посылкой вместо неё, потому что «мам, ну мне неудобно, а тебе же по пути». Мне было не по пути. Я всё равно ехала.

А потом появился Слава.

Славу она привела домой на мой день рождения. Высокий, улыбчивый, весь такой расслабленный — как будто жизнь ему лично ничего не должна, и его это полностью устраивает. Работал то ли курьером, то ли на складе, я так и не поняла, потому что он каждый раз объяснял по-разному.

Говорил много, всё больше о планах: хочу бизнес открыть, хочу на программиста выучиться, хочу в другой город переехать. Планы красивые, а ногами к ним идти — это не к Славе.

Я сразу поняла: два сапога пара. Оба сидят и ждут, когда вселенная расстелет перед ними ковровую дорожку. Вселенная, видимо, была занята, потому что дорожка всё не стелилась.

Поженились они быстро, через четыре месяца после знакомства. Я на свадьбе сидела и молча наблюдала, как Слава произносит тост о том, что «вместе мы — сила». Сила, подумала я. Сила инерции.

За первый год совместной жизни они взяли три кредита. Первый — на ремонт съёмной квартиры. Зачем делать ремонт в чужой квартире — вопрос, на который мне так никто и не ответил.

Второй — на машину, которая через полгода встала на прикол, потому что денег на страховку и обслуживание не было.

Третий — я даже не знаю на что. «На жизнь», сказала Инга. На жизнь. Как будто жизнь — это что-то, что можно купить в рассрочку.

Я узнала об этом случайно. Позвонила Инге в обед, а она плачет. Не тихо плачет, а в голос ревёт, с подвываниями. Я перепугалась, думала — случилось что-то. Случилось. Приставы заблокировали карту. Зарплата пришла — а снять нельзя. И у Славы то же самое.

Я тогда села на кухне и долго сидела молча. Налила себе чай, он остыл, я налила новый. Тоже остыл. Думала. Считала. Пыталась понять, как два взрослых человека, которым нет и тридцати, умудрились набрать долгов больше чем на миллион рублей.

Спросила потом у Инги:

— Куда ушли деньги-то? Миллион — это же не копейки. Квартиру вы не купили, машина стоит ржавеет. Куда?

Инга пожала плечами, посмотрела на Славу. Слава посмотрел на Ингу. Оба развели руками.

— Ну… куда-то ушли. На еду, на одежду… Слав, мы же на отдых ездили, да?

— Ну да, — сказал Слава, — и ноутбук ещё покупали. И тебе телефон.

— А, ну да, телефон. Мам, ну так получилось.

Так получилось. Любимая фраза моей дочери. Не «я так решила» и не «я ошиблась». А «так получилось». Как будто она тут ни при чём, как будто деньги сами ушли, сами растворились, сами превратились в долг, который теперь висит над ними, как грозовая туча.

Платить за аренду они больше не могли. Хозяйка квартиры начала звонить каждый день, потом через день, потом прислала сообщение: «Или платите, или съезжайте». Они съехали. Вернее — им некуда было ехать, и они позвонили мне.

У меня есть вторая квартира. Однушка на окраине, досталась от матери. Я сдавала её молодой паре, тихие ребята, инженер и учительница, платили исправно, никогда не задерживали, квартиру содержали в порядке. Но дочь есть дочь. Я позвонила жильцам, объяснила ситуацию, извинилась. Они поняли, собрались, выехали через две недели.

Инга со Славой переехали.

Я дала им месяц на то, чтобы прийти в себя. Месяц — это много. Это тридцать дней, за которые можно найти работу, составить план, сесть и хотя бы посчитать, сколько ты должен и кому. Через месяц я приехала. Зашла в квартиру — Слава на диване в телефоне, Инга на кухне сериал смотрит. Красота. Идиллия.

Я села за стол и сказала:

— Так. Давайте поговорим. Что вы планируете делать? С долгами, с работой, с жизнью вообще?

Инга отложила телефон. Посмотрела на меня так, как будто я ей в суп плюнула.

— Мам, ну что ты начинаешь? Мы только переехали, ещё не разобрались…

— Месяц прошёл. Вы работу хоть искали?

— Ищем! Но сейчас же кризис, никуда не берут…

— Инга, везде висят объявления. В магазин напротив требуется кассир, вон на двери бумажка приклеена. Слава, ты что молчишь?

Слава промолчал. Он вообще при мне всегда молчит. То ли боится, то ли сказать нечего.

Инга начала заводиться. Я это знаю по глазам — они у неё сужаются, как у кошки перед прыжком, губы поджимаются, голос становится визгливым.

— Ты только спрашивать можешь, да? Спрашивать и указывать! А помочь — нет, помочь мы не можем! Видишь же, в каком мы положении! Могла бы помочь по-нормальному!

Я даже не сразу нашлась что ответить. Стояла и смотрела на неё. На свою дочь, которой я отдала квартиру, из которой выселила хороших жильцов. На свою дочь, которая живёт бесплатно, не платит ни за свет, ни за воду, потому что я плачу. На свою дочь, которая стоит передо мной и говорит, что я не помогаю.

— Инга, — сказала я тихо. — Я пустила вас жить бесплатно. Я плачу коммуналку. Я потеряла жильцов, которые платили мне двадцать тысяч в месяц. Это не помощь?

Инга фыркнула. Натурально фыркнула, как лошадь.

— Какая это помощь, мам? Это же твоя квартира, она всё равно стоит. Вот если бы ты её на меня переписала — вот это была бы помощь. 

Я молча подняла руку и показала ей кукиш. Вот так, прямо перед носом. Инга аж поперхнулась.

— Вот тебе, а не квартиру. Слушай меня внимательно, и ты, Слава, тоже слушай. Даю вам полгода. Шесть месяцев. За это время вы находите работу, начинаете платить по долгам и встаёте на ноги. Через полгода я вас выселяю и возвращаю жильцов. Всё.

Инга заплакала. Не так, как обычно — не с подвываниями и не напоказ, а тихо, зло, кусая губы. Слава смотрел в пол. Я встала, надела куртку и вышла.

Я знаю одно: если я сейчас прогнусь — если дам денег, если перепишу квартиру, если снова подставлю плечо, — они так и будут сидеть. Оба. До конца жизни. Моей жизни, потому что именно мои силы они будут расходовать.

Прошло два месяца с того разговора. Инга устроилась продавцом в хозяйственный магазин. Ненавидит, жалуется каждый раз, когда звонит. Но ходит. Слава пошёл грузчиком на склад. Молчит, но ходит тоже. Начали долги платить. Мало, но начали.

Может после удара рожами о реальность эти двое начнут что-то делать. Очень хочется на это надеется. Время идёт, я своё слово сдержу.