Дочь встречалась сразу с тремя мужчинами и выбирала лучшего, как сыр в магазине

Алёне двадцать семь. Красивая, умная, с хорошей работой в рекламном агентстве, со своей съёмной квартирой в центре города. Всё при ней. Всё, кроме одного — нормальных отношений с мужчиной. И дело не в том, что парней нет. Парни-то как раз есть. Вернее, были. 

Сколько я себя помню в роли матери взрослой дочери, столько я наблюдаю одну и ту же картину. Появляется очередной молодой человек. Вроде приличный, вроде симпатичный, вроде с головой на плечах. Алёна первые пару недель ходит довольная, глаза блестят, голос по телефону звенит. А потом начинается.

«Он чавкает, когда ест». «Он не читает книг». «У него смех странный, как у гиены». «Он слишком много говорит о своей маме». «Он слишком мало говорит о своей маме — значит, чёрствый». «Он носит коричневые ботинки с чёрным ремнём». Господи, коричневые ботинки с чёрным ремнём. Я, когда это услышала, чуть чайник на себя не опрокинула.

Мой покойный муж, Алёнин отец, носил одни и те же растянутые треники каждый вечер после работы. И ничего. Тридцать два года прожили душа в душу. Он умер четыре года назад, и я до сих пор эти треники из шкафа выбросить не могу. Потому что любовь — она не про ботинки.

Но я молчу. Давно научилась молчать. Один раз, лет в двадцать, Алёна бросила хорошего парня Серёжу — спокойного, надёжного инженера — потому что он, видите ли, «скучный». Я тогда осторожно сказала: «Алён, может, не скучный, а просто стабильный?» Что тут началось. Лекция на сорок минут о том, что я ничего не понимаю в современных отношениях, что нельзя «соглашаться на меньшее», что она «заслуживает лучшего». С тех пор я рот на замок. Наблюдаю со стороны, как зритель в театре. Только спектакль этот порой хочется освистать.

За семь лет, что Алёна «ищет идеал», сменилось столько кандидатов, что я со счёта сбилась. Каждый чем-то не угодил. Список претензий рос, как снежный ком. Иногда мне казалось, что дочь ищет не живого человека, а какого-то робота из каталога, где можно настроить параметры — рост, юмор, доход, манеру есть суп.

А потом случилось то, от чего я чуть со стула не упала. В буквальном смысле — я сидела на кухне, пила чай, когда Алёна позвонила и между делом, как будто речь шла о погоде, сообщила, что встречается сразу с тремя парнями.

С тремя. Одновременно.

Я молчала секунд десять. Может, пятнадцать. Алёна даже спросила, не оборвалась ли связь.

— Мам, ты тут?

— Тут, — сказала я. — Подожди. С тремя?

— Ну да. Дима, Костя и Влад. Дима — айтишник, очень умный, но немного зажатый. Костя — весёлый, компанейский, но я не уверена насчёт его серьёзности. А Влад — он постарше, тридцать четыре, уже состоявшийся, но немного контролирующий. Вот я и смотрю, кто из них лучше. Так проще сравнивать плюсы и минусы.

Она говорила это таким тоном, каким люди обсуждают покупку стиральной машины. Вот у этой отжим мощнее, зато та тише работает, а третья — по акции.

Я положила трубку и долго сидела, глядя в стену. Мой мир и мир моей дочери — это, видимо, разные планеты.

Нет, я понимаю — времена изменились. Молодёжь живёт иначе, свободнее, смелее. Я это принимаю. Но одно дело — ходить на свидания, пробовать, искать. Другое дело — вот так, осознанно, целенаправленно водить за нос троих мужчин, которые, видимо, думают, что они единственные. Для меня это было дикостью. Самой настоящей дикостью.

Я продержалась неделю. Целую неделю я молчала, хотя внутри всё кипело. А потом Алёна заехала в гости, и я не выдержала. Она сидела напротив меня, ковыряла вилкой котлету и рассказывала, как ловко она распределяет расписание — с Димой по средам, с Костей по пятницам, с Владом по выходным.

— Алёна, — сказала я, отложив ложку. — Ты понимаешь, что ведёшь себя отвратительно?

Она подняла на меня глаза — удивлённые, даже слегка обиженные.

— В смысле?

— В прямом. Семья, любовь — они не имеют никакого отношения к тому, что ты творишь. Ты не парня себе ищешь. Ты кастинг проводишь. Это разные вещи.

Алёна рассмеялась. Не злобно, нет. Снисходительно.

— Мам, ну что ты понимаешь. Все сейчас так делают. Это нормально. Люди всегда ищут, где лучше. Я посмотрю, кто из них мне больше подходит, а потом остальных брошу. Зато выбор будет осознанный.

— А они знают друг о друге? — спросила я.

— Зачем им знать? Это лишнее.

«Лишнее». Вот так — чувства живых людей для неё «лишнее». Я больше ничего не сказала. Убрала тарелки, помыла посуду, проводила дочь до двери. Обняла, как всегда. Потому что она моя дочь, и я люблю её даже тогда, когда мне стыдно за неё.

Прошёл месяц. Может, чуть больше. Алёна звонила, как обычно, рассказывала про работу, про новый сериал, про подругу Машу, которая забеременела. Про своих троих кавалеров упоминала вскользь и всё реже. Я не спрашивала.

А потом позвонила в среду вечером. Голос — как мокрая тряпка. Тусклый, помятый.

— Мам, они все меня бросили.

— Кто? — спросила я, хотя уже поняла.

— Все трое. Дима, Костя, Влад. Все. За два дня.

Выяснилось вот что. Город у нас не такой уж большой. Люди пересекаются. У Димы и Кости, как оказалось, был общий знакомый — какой-то Артём, который ходил в один спортзал с Костей и работал в одной компании с Димой. Этот Артём случайно видел Алёну сначала с одним, потом с другим, сопоставил, спросил у каждого. Те поговорили между собой, вышли на Влада. Тоже, видимо, не составило труда — соцсети, общие знакомые, город-то маленький. В итоге все трое узнали правду. И все трое приняли одинаковое решение.

Причём, по словам Алёны, никто из них не устроил скандал. Не было ни криков, ни обвинений. Просто три коротких сообщения, одно за другим: «Я узнал. Удачи тебе. До свидания». Это, наверное, было больнее, чем любой скандал. Скандал — это хотя бы эмоции, а значит, небезразличие. А тут — спокойное, взвешенное «до свидания». Как от людей, которые решили, что она не стоит даже злости.

Алёна, конечно, была в шоке. Но больше всего, мне кажется, её потрясло не то, что они ушли. А то, что о её «стратегии» узнали другие. Сарафанное радио в нашем городе работает исправно. Подруга Маша рассказала другой подруге, та — своему парню, тот — коллегам. И вот уже за Алёной тянется шлейф репутации девушки, которая «гуляла с тремя сразу и сравнивала, как товар в магазине». Это, конечно, утрированная версия, но людям только дай повод — раздуют из искры пожар.

Мне было больно за неё. По-настоящему больно. Потому что я мать, и никакая обида на глупое поведение дочери не перевесит материнского инстинкта — защитить, пожалеть, обнять. Но одновременно — и я сама себе в этом призналась не сразу — где-то внутри меня шевельнулось что-то вроде мрачного удовлетворения. Не злорадство — нет, ни в коем случае. Скорее, надежда. Надежда на то, что этот болезненный, унизительный урок сделает то, чего не смогли сделать мои слова, — заставит Алёну остановиться и задуматься.

Потому что правда проста, и я знала её всегда: людей нельзя сравнивать, как бытовую технику. Нельзя раскладывать чужие чувства по полочкам «плюсов» и «минусов». Нельзя искать идеал, потому что идеалов не существует. Существуют живые, несовершенные люди, которые чавкают, носят неправильные ботинки, бывают скучными по вечерам и не всегда говорят то, что хочешь услышать. И любовь — это решение быть с таким человеком. Не потому, что он лучший из списка, а потому что он — твой. Единственный.

Мой муж храпел. Разбрасывал носки. Забывал про годовщины. Но когда я болела, он сидел рядом всю ночь и менял мне компресс. Когда я плакала, он молчал и просто держал за руку. Когда я злилась, он шёл на кухню и варил мне кофе.

Алёна этого не помнит. Или помнит, но не считает важным.

Сейчас она сидит дома одна. Не звонит мне каждый день, как раньше. Стесняется, наверное. Или злится — на себя, на парней, на весь мир. Я не лезу. 

Но вчера она прислала сообщение. Короткое, всего три слова: «Мам, ты была права».

Я прочитала и заплакала. Не от радости, что оказалась права. От облегчения. Потому что это значит — может быть, только может быть — моя девочка наконец начала взрослеть.