Дочь заявила, что либо мы оплачиваем ей свадьбу, либо она вообще замуж не выйдет

Мне пятьдесят шесть лет, и я впервые в жизни не знаю, что делать со своей собственной дочерью. Не потому что она попала в беду, не потому что заболела, не потому что её обидели — а потому что она сама стала проблемой. И я, её мать, сижу на кухне и думаю: где мы с Геной ошиблись? В каком именно месте мы свернули не туда?

Свете двадцать девять лет. Двадцать девять. Не шестнадцать, не двадцать — почти тридцать. Взрослый, по идее, человек. С высшим образованием, между прочим, которое мы с отцом оплатили полностью. Пять лет коммерческого отделения — это, знаете, не копейки. Гена тогда на двух работах пахал, я по выходным подрабатывала репетиторством, хотя сама учитель начальных классов и зарплата, мягко говоря, не впечатляет. Но ничего, тянули. Потому что образование — это фундамент, это на всю жизнь, это вложение в будущее ребёнка. Мы так считали и не жалели.

А когда Света окончила университет, мы подарили ей квартиру. Однушку, небольшую, но свою. Не хоромы, зато с нормальным ремонтом. Мы с Геной копили на неё с того момента, как Света в школу пошла. Откладывали, отказывали себе, ни разу за границу не съездили, машину поменяли только один раз за двадцать лет. Всё ради дочери. Единственный ребёнок, свет в окошке, кровиночка.

Вот именно — свет в окошке. Светочка. Солнышко наше ненаглядное, которое мы, видимо, так старательно оберегали от любых трудностей, что вырастили человека, искренне убеждённого: мир ему должен. А если не мир — то хотя бы родители.

Илья появился в её жизни полтора года назад. Нормальный парень. Работает менеджером в какой-то компании, зарплата средняя, не пьёт, не гуляет, Свету любит — это видно. Мне он сразу понравился. Гена поначалу хмурился, как любой отец, но тоже оттаял.

Илья из простой семьи: отец — водитель, мать — медсестра. Люди работящие, без претензий, спокойные. Мы пару раз встречались семьями, посидели нормально, пообщались. Его мать, Татьяна, мне показалась очень здравомыслящей женщиной. Тогда я ещё подумала: хорошо, что Света выбрала парня из такой семьи. Крепкой, без закидонов.

Закидоны, как выяснилось, были не у них.

Месяц назад Света позвонила нам с отцом и радостно объявила, что Илья сделал предложение. Мы обрадовались. Искренне. Я даже всплакнула — ну а как, дочь замуж выходит, внуки будут, нормальная человеческая радость. Стали обсуждать планы, и тут Света начала рассказывать про свадьбу.

Я слушала и постепенно переставала понимать, с кем разговариваю. Ресторан на восемьдесят человек. Живая музыка. Фотограф, видеограф, декоратор. Платье за сто пятьдесят тысяч. Лимузин. Выездная регистрация на какой-то красивой террасе с видом на реку. Фуршет, банкет, кенди-бар, фотозона, ведущий, фейерверк. Я сидела и слушала этот список, и у меня в голове крутился только один вопрос — сколько? Когда я наконец спросила, Света небрежно ответила: «Ну, тысяч семьсот-восемьсот, может, миллион».

Миллион. Рублей. На один день.

Я тогда осторожно спросила: а где они с Ильёй собираются взять такие деньги? И вот тут мой мир перевернулся. Света сказала это так, будто речь шла о чём-то совершенно очевидном: «Ну, мам, это же родители оплачивают. Вы и Илюхины. Скинетесь пополам, и нормально будет».

Я даже не сразу нашлась, что ответить. Просто молчала. А Света продолжала щебетать про цвет салфеток и рассадку гостей.

Потом мы с Геной обсудили это между собой. Долго сидели, считали. У нас на тот момент было отложено около двухсот тысяч — подушка безопасности, которую мы копили на случай проблем со здоровьем. Гене в следующем году шестьдесят, у него спина, давление, колени. Мне тоже не двадцать. Пенсии у обоих будут копеечные. Эти двести тысяч — по сути, всё, что у нас есть, кроме нашей квартиры. И отдать их на лимузин и фейерверк? Влезть в кредит, чтобы дочь могла один вечер чувствовать себя принцессой?

Родители Ильи, как выяснилось, отреагировали первыми. Света позвонила Татьяне и изложила план. Татьянин муж, Сергей, по словам Светы, покрутил пальцем у виска. Татьяна объяснила, что таких денег у них нет, а если бы и были — тратить их на один день гулянки они не стали бы. Нормальная, кстати, реакция. Здоровая. Я бы и сама так ответила, если бы у меня хватило духу сразу.

Но Света устроила скандал. Поругалась с ними, наговорила лишнего. А потом позвонила мне и выдала:

— Илюхины родители — жлобы конченые! Ладно, пусть. Вы-то хоть нормальные. Я уверена, мам, вы с папой не зажмёте денег на свадьбу единственной дочери.

Я вздохнула, собралась с духом и сказала:

— Света, у нас нет таких денег. И кредит мы брать не будем. Мы можем помочь — тысяч сто, может, сто пятьдесят. Но не миллион. Сделайте поскромнее свадьбу, пригласите самых близких, двадцать-тридцать человек...

— Поскромнее?! — Света буквально задохнулась от возмущения. — Мам, ты серьёзно? Мне тридцать лет скоро, я один раз в жизни замуж выхожу, и ты хочешь, чтобы я в кафешке с пластиковыми стаканчиками отмечала? Все мои подруги нормальные свадьбы делали! У Кати была свадьба на полтора миллиона! У Маши — выездная регистрация в Подмосковье!

— У Кати муж — айтишник с зарплатой в триста тысяч. Они сами заработали и сами потратили. А ты хочешь, чтобы мы с отцом в долги залезли ради фейерверка.

— Значит, вам на меня наплевать. Поняла. Спасибо.

И бросила трубку.

Потом началось самое страшное. Через два дня Света позвонила Гене и устроила истерику. Рыдала, кричала, а под конец выдала: если родители не оплатят свадьбу, она вообще замуж не пойдёт. И рожать не будет. Никогда. «Раз вам всё равно на моё счастье, то и внуков не ждите!»

Гена положил трубку и долго сидел молча. Потом посмотрел на меня и сказал: «Мы вырастили избалованную дуру». Я хотела возразить. Открыла рот и поняла, что возразить мне нечем. Потому что он прав.

Илья, насколько я знаю, тоже в шоке. Он звонил Гене, извинялся, говорил, что пытался поговорить со Светой, объяснить, что можно сделать скромно, красиво и недорого. Но Света встала в позу.

— Геннадий Петрович, я не знаю, что делать, — сказал он. — Я её люблю, но мне с моей зарплатой такой кредит даже не дадут. А если каким-то чудом дадут — я его не потяну. Света этого не понимает. Она говорит, что я тряпка и что нормальный мужик нашёл бы деньги.

Гена ответил ему что-то обнадёживающее, но когда положил трубку, лицо у него было серое.

Сейчас прошла неделя. Света с нами не разговаривает. С родителями Ильи — тоже. С самим Ильёй, насколько я понимаю, тоже почти не общается. Сидит в своей квартире — в той самой, которую мы ей подарили, — и обижается на весь мир.

А я сижу на кухне и перебираю в голове всю её жизнь. Вот ей пять, и она плачет в магазине из-за куклы — и мы покупаем. Вот ей двенадцать, и она хочет айфон, как у всех в классе, — и Гена берёт подработку. Вот ей восемнадцать, и она хочет учиться на платном — и мы не спорим. Вот ей двадцать три, и мы вручаем ей ключи от квартиры, а она даже не плачет от счастья — просто кивает, будто так и должно быть. Будто мы обязаны.

Мы всю жизнь давали, давали, давали. И ни разу не сказали «нет». И вот теперь, когда мы впервые сказали «нет» — не потому что не хотим, а потому что не можем, — наша дочь считает нас предателями. Мы с Геной предали её мечту о фейерверке и лимузине. Какой кошмар.

Я злюсь. Не на жизнь, не на обстоятельства — на неё. На свою дочь. На двадцатидевятилетнюю женщину, которая шантажирует родителей внуками, потому что ей не купили красивый праздник. Которая поругалась с нормальными, адекватными людьми — родителями Ильи, — потому что они отказались спускать деньги на её хотелки. Которая готова потерять любящего мужчину из-за цвета салфеток.

Мне стыдно. За неё. За себя. За то, что мы с Геной, желая ей лучшего, вырастили человека, который не знает цену ни деньгам, ни людям, ни любви. И я не знаю, как это исправить. Потому что ей двадцать девять, и если она до сих пор этого не поняла — значит, мы опоздали. Мы опоздали на двадцать лет.

Единственное, что я знаю точно: кредит мы не возьмём. И если это означает, что моя дочь будет на нас обижена — что ж, пусть обижается. Может, однажды повзрослеет и поймёт. А может, и нет. Мы за неё жить прожить не сможем.