Другие на время отпуска отдают котов, а мама мне своего мужика хотела втюхать

Я всегда считала, что у мамы какой-то сломанный компас в отношениях. Как будто внутри неё стоит навигатор, который упорно ведёт не туда, а она послушно следует маршруту, даже когда впереди обрыв.

С папой они развелись, когда мне было восемь. Я помню этот год урывками — как помнят болезнь с высокой температурой. Крики на кухне, хлопанье дверей, мамины красные глаза по утрам, а потом странная, ватная тишина, когда папины ботинки исчезли из прихожей. Мне тогда казалось, что квартира стала больше. 

После развода мама какое-то время жила как монахиня — работа, дом, я. Потом начались попытки. Был дядя Серёжа, который продержался месяца четыре и испарился, оставив после себя только забытую электробритву в ванной.

Был Игорь Петрович — мама зачем-то просила называть его по имени-отчеству, — который оказался женатым, причём дважды и одновременно. Был кто-то ещё, чьё имя я даже не запомнила, потому что он мелькнул, как рекламный баннер в интернете, — раздражающе и бессмысленно.

Мама после каждой неудачи переживала бурно. Плакала, ела торты, смотрела сериалы и говорила, что мужчины — это наказание. А потом снова начинала краситься ярче обычного, и я понимала: всё, новый заход.

Год назад появился Валера.

Мама позвонила мне вечером — я уже жила отдельно, снимала квартиру — и голосом, каким обычно сообщают о выигрыше в лотерею, сказала, что встретила мужчину.

Я привычно напряглась. Спросила, где встретила. Оказалось — в поликлинике, в очереди к терапевту. Романтика, конечно, запредельная. Видимо, ничто так не сближает людей, как совместное ожидание приёма и запах хлорки.

Мама о Валере говорила так, будто описывала восьмое чудо света. Валера — внимательный. Валера — надёжный. Валера — настоящий мужчина. Она закатывала глаза и прижимала руки к груди, как героиня мелодрамы.

Я ждала встречи с этим сказочным принцем с нетерпением и лёгкой тревогой. И когда наконец увидела его на семейном ужине, который мама организовала с церемонностью дипломатического приёма, — я, честно говоря, решила, что ошиблась дверью.

Валера оказался мужиком лет пятидесяти — потасканным, рыхлым, с залысинами и усталым лицом человека, который давно махнул на себя рукой. Ни красоты, ни харизмы, ни какого-то внутреннего огня, который иногда спасает даже самую невыразительную внешность.

Обычный. Совершенно, безнадёжно, катастрофически обычный. Он сидел за столом, ел мамины котлеты и говорил в основном «угу» и «нормально».

Я потом узнала, что к маме он переехал прямо от своей матери. В пятьдесят лет. От мамы — к маме, если вдуматься. Своей квартиры у него не было, готовить он не умел, стиральную машину, подозреваю, видел только на картинках. Абсолютный, клинический бытовой инвалид.

А мама — мама порхала вокруг него, как бабочка вокруг лампы. Готовила ему завтраки, гладила рубашки, покупала ему носки и трусы — носки и трусы! — и светилась при этом таким счастьем, что мне становилось неловко.

Они даже не были женаты, и разговоров о свадьбе, насколько я знала, не велось. Валера просто жил у мамы — ел, спал, смотрел телевизор и принимал заботу как должное.

Я не лезла. Маме пятьдесят два, она взрослая женщина, и если ей нравится этот сценарий — ради бога. Я только иногда качала головой, когда она в очередной раз рассказывала, какой Валера замечательный, потому что починил кран. Кран, который тёк два месяца, который мама сама могла бы починить за десять минут по видео. Но нет — Валера починил, и это подвиг.

Всё было терпимо ровно до того момента, пока мама не засобиралась в отпуск.

Мамина сестра, тётя Люда, жила в Краснодаре. Они не виделись три года, и тётя Люда настойчиво звала маму погостить. Мама наконец решилась — две недели, билеты на поезд, всё распланировано. Валера ехать отказался. Не захотел и всё. Без объяснений, без уважительных причин. Просто — нет.

И тут мама позвонила мне.

— Анют, я тут подумала... Ты же могла бы заходить к Валере, пока меня не будет? Ну, приготовить ему, прибраться, постирать. Он же сам не справится.

Я даже не сразу поняла, что она серьёзно.

— Мам, ты сейчас шутишь?

— Почему шучу? Ты же знаешь, он не умеет готовить. Он даже яйца варит так, что они взрываются.

— Мам, Валере пятьдесят лет. Он взрослый мужик. Пусть научится варить яйца. Или закажет еду. Или сходит в столовую. Я не собираюсь приходить и обслуживать чужого мне мужчину.

— Он не чужой! Он мой мужчина!

— Вот именно — твой. Не мой.

Повисла тишина. Я слышала, как мама дышит в трубку — тяжело, обиженно, как в детстве, когда я отказывалась есть манную кашу. Потом она сказала:

— Я от тебя такого не ожидала, — и повесила трубку.

Я сидела с телефоном в руке и думала: это правда только что произошло? Моя мать — умная, сильная, самостоятельная женщина, которая после развода одна подняла ребёнка, работала на двух работах, ни у кого не просила помощи, — эта женщина просит свою дочь приходить варить кашку взрослому мужику, который палец о палец не ударит, чтобы позаботиться о себе сам?

Через два дня мама позвонила снова. Голос — сухой, официальный.

— Я никуда не еду.

— Почему?

— Потому что я не могу оставить Валеру одного. Он не справится. А ты отказалась помочь.

— Мам, он взрослый человек. Он справится. Люди в войну справлялись, а он две недели без котлет не протянет?

— Ты не понимаешь, — сказала мама ледяным тоном. — Ты вообще ничего не понимаешь в отношениях.

И снова повесила трубку.

Это было месяц назад. Мама с тех пор мне не звонит. То есть технически мы общаемся — она отвечает на мои сообщения, но односложно, сквозь зубы. Как будто я совершила какое-то чудовищное предательство. Как будто я не отказалась быть прислугой для постороннего мужика, а, не знаю, продала семейные драгоценности или плюнула ей в борщ.

Тётя Люда, кстати, обиделась тоже. Но не на меня — на маму. Позвонила мне, спросила, что произошло. Я рассказала. Тётя Люда помолчала, а потом в совершенно недипломатических выражениях высказалась о маме и её Валере.

Мне тридцать лет. У меня пока нет серьёзных отношений, и мама любит этим попрекать — мол, одна, без семьи, кошка и фикус. Но знаете что? Лучше кошка и фикус, чем гладить чужие трусы и считать это любовью.

Я жду, когда мама придёт в себя. Перестанет дуться, позвонит, может, даже скажет, что я была права. Хотя нет — последнее вряд ли. Мама никогда не признаёт, что была неправа. 

Но я подожду. Куда мне торопиться. У меня есть кошка. И фикус. И ни одних чужих трусов в стирке.