Дядя постоянно берет в долг, но никогда не отдает. Мне надоело это терпеть

Дядя Федя занял у меня четыре тысячи рублей в сентябре — на «пару дней, Аньк, выручи, карту забыл». В октябре он занял у мамы шесть тысяч на лекарства, потому что «до пенсии три дня, сама понимаешь». 

В ноябре позвонил моей тётке Зине — папиной сестре, с которой они едва разговаривают — и занял восемь. Тётка Зина потом позвонила маме и сказала голосом человека, который только что проглотил что-то неприятное: «Ну ты понимаешь, отказать неудобно». 

Мама сказала «понимаю» и не стала говорить про октябрь. Я не стала говорить про сентябрь. Мы все очень вежливые люди.

Дядя Федя — папин младший брат, шестьдесят лет, разведён дважды, работает охранником в торговом центре, живёт один в однушке и обладает редким даром брать деньги с таким видом, будто делает тебе одолжение. Не наглостью — именно даром. 

Он никогда не просит, он как бы советуется: «Слушай, тут такая ситуация». И пока он рассказывает ситуацию, ты уже лезешь в кошелёк, потому что в его изложении любой отказ выглядит мелочностью. Он умеет это делать. Это, наверное, единственное, что он умеет делать стабильно.

Папа про эти долги знал и не знал одновременно — в том смысле, что знал в общем, но подробности ему никто не докладывал, потому что он расстраивается и потом неделю ходит мрачный. Они с Федей выросли вместе, папа всю жизнь был старшим, который вытаскивал, и каждый раз когда тема Феди всплывала, у папы делалось лицо как у человека, которому напомнили про старый перелом.

К декабрю у дяди Феди перед нашей семьёй висело суммарно, по моим подсчётам, около двадцати трёх тысяч. Это не катастрофа. Но это и не «забыл».

Новый год мы всегда встречаем у родителей — приходят мамина сестра с мужем, иногда кто-то из соседей, и всегда дядя Федя, потому что ему идти некуда и всем от этого немного неловко, но уже традиция. 

В этот раз он появился в половине одиннадцатого, принёс бутылку шампанского и коробку конфет, и пока раздевался в прихожей, успел рассказать, что декабрь выдался тяжёлый, что машину надо чинить, что бывшая опять что-то требует через юриста. Мама кивала. Папа кивал. Я стояла в дверях кухни и думала: ну сейчас.

Сейчас наступило за столом, в промежутке между оливье и горячим. Дядя Федя выпил две рюмки, расслабился и сказал, обращаясь в основном к папе, но голосом для всего стола: «Слушай, Серёж, тут такая ситуация». Пауза. 

Папа поднял глаза. «Мне до пятнадцатого надо три тысячи, за парковку долг висит, приставы написали, неохота в праздники с этим».

Тишина была секунды три. Потом мама начала что-то говорить про горячее. Папа потянулся за хлебом. Мамина сестра Люда вдруг очень заинтересовалась своим бокалом.

И я услышала собственный голос:

— Федь, ты мне за сентябрь ещё не вернул.

Дядя Федя посмотрел на меня. Не зло, не растерянно — с таким лёгким удивлением человека, которого спросили что-то неожиданное.

— Какой сентябрь?

— Четыре тысячи. Ты сказал «пару дней».

— Аньк, да я что, не помню что ли... — он начал улыбаться, примирительно, как улыбаются когда хотят съехать за счёт обаяния.

— Три месяца, — сказала я. — Я просто напоминаю.

Папа на меня не смотрел. Мама смотрела, и во взгляде было «ну зачем ты, Ань, праздник же». Люда с мужем изучали скатерть.

— Аня, — сказал папа, тихо и предупредительно.

— Что? — сказала я. — Я просто говорю.

— Ань, ну долг — это долг, — сказал дядя Федя, всё ещё с улыбкой, но улыбка уже чуть напряглась по краям. — Я отдам, конечно.

— Когда?

— Ну, в январе, как зарплата.

— Ты в октябре у мамы занял, тоже до зарплаты.

И вот тут стало по-настоящему тихо. Мама резко встала и пошла на кухню — не потому что там что-то нужно было, а потому что надо было куда-то пойти. Папа положил вилку. Дядя Федя перестал улыбаться.

— Аня, — сказал папа, уже не тихо.

— Пап, я понимаю. Но это смешно. Все знают, никто не говорит, он каждый раз занимает, и мы каждый раз делаем вид.

— Это не твоё дело.

— Три тысячи у меня — моё дело.

— Я тебе верну, — сказал дядя Федя, и в голосе уже не было примирительного, было другое — обида, что ли, или что-то похожее. — Можешь записать, с процентами верну.

— Я не хочу с процентами, я хочу просто в какой-то понятный срок.

— Аньк, ты чего, я всегда возвращал.

— Федь, ты мне три месяца назад занял. Маме — два. Тётке Зине — полтора.

И вот это было лишнее. Я сама это почувствовала в момент, когда сказала — не потому что неправда, а потому что дядя Федя посмотрел на папу, и в этом взгляде было что-то такое — «вы что, список ведёте?» — и папа не ответил ничего, но лицо у него стало именно таким, про которое я говорила: как у человека с застарелым переломом.

— Значит, обсуждаете, — сказал дядя Федя. Не громко, ровно.

— Федь, никто не обсуждает, — начал папа.

— Нет, обсуждают. — Он взял салфетку, аккуратно положил на стол. — Ясно.

— Федь.

— Серёж, всё нормально. — Он поднялся. Спокойно, с достоинством, которого я от него не ожидала. — Аня, я тебе четыре тысячи переведу в ближайшее время. Приятного вечера всем.

Он вышел. Папа смотрел на меня молча, долго — и я не могла понять, что в этом взгляде больше: злость, или что-то похожее на облегчение, в котором он сам себе не признается.

Мама вернулась из кухни с кастрюлей, поставила на стол, сказала: «Ну что, горячее» — голосом человека, который принял решение делать вид, что последние десять минут не было. Люда с мужем немедленно оживились. Папа взял вилку.

Я съела горячее. Выпила шампанского в полночь. Когда все обнимались, папа обнял меня тоже — коротко, молча, и не сказал ничего ни тогда, ни потом.

Четыре тысячи дядя Федя перевёл шестого января, ровно. Без комментариев, просто перевод. Я написала «спасибо» и поставила точку. Он не ответил.

На день рождения папы в марте дядя Федя пришёл, принёс торт и вёл себя так, будто ничего не было. Я вела себя так же. Мы выпили чай, поговорили про племянника Феди от первого брака, про ремонт на папиной работе, про что угодно. 

Когда дядя Федя уходил, он в прихожей сказал, не оборачиваясь: «Аньк, ты правильно сделала». И вышел.

Я до сих пор не знаю, что именно он имел в виду. Но почему-то это единственная фраза из всей этой истории, которую я иногда вспоминаю.