- Ещё скажи, что такого никогда не было! - верещит дочь. А такого на самом деле не было

Сейчас у молодёжи, похоже, мода такая: во всём винить родителей. И ладно бы винили за дело — все мы не без греха, каждый что‑то делал неидеально. Но вот моя дочь Аня не просто перекладывает ответственность, она буквально придумывает откровенную ложь, которой никогда и близко не было.

То ли ей драматизма в жизни не хватает, то ли она сама искренне верит в то, что говорит, но иной раз такое загнёт, что у меня глаза на лоб лезут. А как попробуешь сказать: «Ань, этого не было», — она чуть ли не с пеной у рта начинает доказывать, что всё так и было, а мы с мужем «удобно забыли».

Аня у нас — первый ребёнок, долгожданный.

Брата ей мы родили через четыре года: не хотели большой разницы, мечтали, что дети будут дружить, вместе расти, друг за друга горой. Конечно, если честно, было бы проще, будь старшим сын — старший брат, защитник, помощник. Но детей по каталогу не заказывают, кого Бог дал — того и любим.

Родилась девочка — мы были счастливы.

Воспитывали их так, как считали правильным на тот момент: хвалили за успехи, ругали за шалости. Но ни разу — вот честно — ни я, ни муж не поднимали на детей руку. Ни подзатыльников, ни шлепков ремнём, ни каких‑то «воспитательных» подзатыльников, которыми до сих пор некоторые бабушки гордятся.

Да, в угол ставили. Да, могли оставить без прогулки, если совсем бесились. Да, запрещали в компьютер играть или звать домой друзей, если уроки не сделаны. Это всё было, не буду идеализировать. Но рукоприкладство для нас было под жёстким табу.

Максимум — строгий взгляд и фраза:

— Я тобой очень недовольна.

Для меня самой даже подумать о том, чтобы бить детей, было дико. Это как из другой реальности.

У мужа — наоборот. Его в детстве лупцевали так, что у него на спине до сих пор пара шрамов видна. Отец у него был строгий, мягко говоря, а ремень — основным «аргументом».

Муж не любит об этом вспоминать. Когда пару раз разговор заходил, он только сказал:

— Я отлично знаю, каково это — когда тебя бьют взрослые, от которых ты зависишь. И как больно, и как обидно. Я своим детям такого никогда не сделаю.

И действительно — за тридцать лет нашей совместной жизни я видела, как он по‑настоящему злится, всего пару раз. И даже тогда максимум, что он позволял себе с детьми, — сказать жёстко и отправить в комнату «подумать над своим поведением».

Семья у нас не богатая, но и нищие мы никогда не были. Жили по средствам, иногда позволяли себе отпуск на море, иногда — на дачу.

Детям покупали и сладости, и игрушки, и вещи, которые они очень хотели, но не всё подряд.

— Машинку за пять тысяч я тебе не куплю, — говорили Тёме. — У нас вся семья на такую неделю живёт.

— Аня, ещё одна кукла тебе не нужна, — объясняли дочке. — У тебя уже целый детский сад дома.

Лечили вовремя, кормили нормально, учили, водили по кружкам — одним словом, всё как у людей.

И да, возможно, мы не идеальные родители. Да, возможно, с точки зрения детей мы делали что‑то не так: не купили в нужный момент ту самую кофточку, не отпустили на ночёвку, не разрешили встречаться с «парнем всей жизни» в восемнадцать.

Но то, что сейчас рассказывает Аня о своём «страшном детстве», — это уже не про «не купили телефон», это откровенная фантазия.

Ей сейчас двадцать пять лет — возраст вроде бы вменяемый.

Казалось бы, подростковые гормоны уже должны выветриться, мозги встать на место, человек научиться отличать реальность от эмоций. Но ощущение, что в её случае всё только начинается.

Около года назад у неё было тяжёлое расставание с молодым человеком.

Два года встречались. Мы уже привыкли к нему, думали, всё идёт к свадьбе: он к нам приходил, родители его знакомились с нами, планы какие‑то обсуждали.

Как — не знаю: то ли переписку увидела, то ли кто‑то из друзей слил. Важно другое: это её очень сильно задело.

Она ходила как потерянная, много плакала, ела плохо, на работу ходила как на каторгу. Мы с мужем переживали, как могли поддерживали, старались не давить.

Месяц-полтора спустя она начала потихоньку оживать: снова стала краситься, возвращаться к своим интересам. Но вместе с тем характер у неё явно испортился.

Ссора могла вспыхнуть буквально по любому поводу.

— Сколько тебя ждать вечером? — спрашиваю.

— Отстаньте от меня все! — орёт в ответ. — Вечно вы лезете в мою жизнь!

Или:

— Аня, ты не помыла за собой посуду, — напоминаю.

— Задолбали вы со своей посудой! – взрывается. – Всё, я уезжаю, не могу с вами жить!

Вот слово не так скажи — она тут же найдёт в нём личное оскорбление и причину для скандала.

Потом начались совсем уж странные разговоры.

Как-то вечером, на кухне, за чаем ни с того ни с сего говорит:

— А помнишь, я двойку принесла по математике, а ты меня ремнём выпорола?

Я в первый момент решила, что ослышалась.

— Когда это тебя били, тем более ремнём?! – искренне возмутилась.

Я села на табурет и уставилась на неё:

— Ань, какие глупости ты говоришь?

Муж, услышав с коридора, зашёл на кухню:

— Что за ремень? – удивлённо спросил. – У нас ремень только у меня от костюма, и тот скорее декоративный.

— Конечно, — фыркнула Аня. — Удобная у вас амнезия.

Я пыталась объяснить:

— Мы никогда ни тебя, ни Тёму не били. Ни ремнём, ни рукой. В угол – да. Без телевизора – да. Но ремень у нас дома вообще не висел «для воспитательных целей».

— Тёму – нет, — нахмурилась она. – Тёма же у вас любимчик, его трогать нельзя. А вот мне доставалось.

— Ань, — не выдержала я, — ты заболела, что ли? Бредишь?

Ни мои аргументы, ни мужнины воспоминания её не убедили. Она раскричалась, что у меня «очень удобная амнезия», а она-то всё помнит, «каждый удар, каждую унизительную сцену».

В её голосе была такая уверенность, что я на секунду реально усомнилась: а вдруг правда было что‑то, что я вытеснила?

Но чем дальше, тем очевиднее стало: нет, это не моя память барахлит. Это у Ани какие‑то странные фантазии формируются.

— А помнишь, как вы меня одну дома оставили, а сами в гости ушли? С Артёмом, конечно же.

Сидит, смотрит прямо и бросает:

— Ещё скажешь, что такого никогда не было?

Я честно пыталась припомнить:

— Это тебе сколько лет было, по твоей версии?

— Лет десять, — уверенно. — Вы меня дома заперли и ушли. Наказали так. Я тогда даже в туалет боялась сходить.

— Ань, — тут уже не выдержала я, — да в своём ли ты уме? Никогда мы тебя в наказание одну дома не запирали! До магазина уходили на десять минут – да. Ты мультик смотрела и даже не замечала. Но чтоб наказание? Да ещё с Артёмом в придачу – бред!

Муж тоже таких ситуаций не помнит.

Сына, Артёма, мы спросили позже – у него, хоть он и младше, воспоминания о детстве довольно чёткие:

— Нет, — ответил. — Такого не было. Меня одного оставляли пару раз, когда я уже в восьмом классе был, а Аня тогда в институте училась.

Он тоже решил возразить сестре, но Аня и с ним тут же рассорилась:

— Конечно! – накинулась на него. – У любимчика родителей всегда всё лучшее доставалось. И память у тебя «правильная».

То ли у неё действительно какие‑то проблемы с головой, и надо тащить её к специалисту, то ли это такой странный способ самоутверждения — выстраивать образ «жертвы токсичных родителей», как это сейчас модно в интернете.

Откроешь соцсети — там каждый второй пост: «Как меня травмировали в детстве», «Я пережила насилие от близких», «Мамы и папы разрушили мою жизнь».

Иногда мне кажется, что она начиталась этих историй и подсознательно «приматывает» их к себе.

Но одно знаю точно: творится явно что‑то нездоровое. И больно не только нам, которых делают монстрами в её рассказах, но и ей самой – живёт ведь не с реальными родителями, а с каким‑то монстром из своих выдумок.