- Это издевательство над ребенком! - в ужасе воскликнула я, узнав, что невестка собирается отдать мою внучку на балет

Я шестидесятилетняя женщина, дважды мать и трижды бабушка. И с меня можно писать учебники по психологии на тему того, как долго живут травмы детства. Меня они мучают до сих пор.

Стоит мне услышать звук пианино, как во мне просыпается та восьмилетняя девочка, которая пытается дотянуться пальцами ног до собственного носа. Я с ужасом вспоминаю, как когда-то стояла у станка, чувствуя, как мышцы ноют от боли.

Моя мать мечтала сделать из меня балерину. Она почему-то считала, что у меня правильные ноги и легкая кость. При этом суровая родительница почему-то не замечала, что я была абсолютно негибкой. Каждое движение, которое требовало растяжки, давалось мне с огромным трудом.

Говорят, что в детстве сесть на шпагат очень легко. Я не могла сделать этого даже через полгода мучений. Даже спустя год мои ноги расходились максимум на сто двадцать градусов, и каждый раз учительница нажимала мне на плечи, пытаясь прижать меня к полу. Мне в такие моменты казалось, что я умру прямо здесь, в этом проклятом зале.

Сколько лет прошло, а я до сих пор вздрагиваю от этих воспоминаний. Спустя годы моя матушка признала, что зря мучила меня. Спасибо ей за эти слова, но прошлого не вернешь. Меня до сих пор трясет, когда я слышу про “батман тандю”.

Как же я ненавидела балет! Я терпеть не могла все эти пачки, которые кололи кожу, мечтала сжечь пуанты, натирающие мозоли. И когда я выросла, то дала себе обещание, что своих детей ни за что не отдам на балет. 

Ни мой сын, ни дочка не занимались танцами. А потом я узнала, что Оля, жена моего сына, отдала дочь на балет. В один момент я вспомнила тот ужас, который испытывала много лет назад. У меня чуть истерика не случилась тогда.

Я приехала к сыну и, едва раздевшись, заговорила с невесткой. Она поглядела на меня с недоумением.

- Олечка, милая, не надо так мучить ребенка, - взмолилась я.

- Татьяна Александровна, вы о чем? - нахмурилась Оля. - Это обычная секция балета. Девочка увидела по телевизору, как девочки танцуют, и ей захотелось точно так же.

- Она не понимает, какой это ад, - покачала я головой, от всей души жалея внучку. Ох, что же ждет мою малышку!

- Знаете, Татьяна Александровна, - произнесла невестка, - я вас, конечно, очень уважаю, но здесь поступлю, как считаю нужным. Если ребенок к чему-то проявляет интерес, его надо поддерживать.

Я вздохнула и попросила Олю не заставлять Катю заниматься балетом, если она вдруг не захочет больше заниматься. Невестка промолчала. 

В этот момент из комнаты выбежала Катя в розовых лосинах и сделала несколько неуклюжих движений. Оля улыбнулась, а я чуть не заплакала.

- Бабушка, гляди, как умею! - воскликнула девочка и вновь закружилась в танце.

- Гляжу, гляжу, - вздохнула я, чувствуя невероятную тяжесть на душе.

С тех пор прошло несколько месяцев. Катя ходила на балет три раза в неделю. И каждый раз, когда я звонила, Оля сообщала мне, что вот они собираются на танцы или вот только что вернулись. 

А однажды я услышала капризный голосок внучки. Малышка говорила, что не хочет идти танцевать, так как у нее болят ножки.

- Нет, Катюш, мне тоже много чего не хочется, - строго сказала Оля, - но есть слово "надо".

Этого я выдержать уже не могла. Я потребовала от невестки прекратить издеваться над дочерью.

- Она не хочет, ты же слышала! - возмутилась я. - Зачем ты тащишь девочку на этот проклятый балет?

- Мало ли чего она не хочет, - ответила Оля, - Катя не хочет есть суп, предпочитая конфеты. А еще не хочет вовремя ложиться спать, ведь куда интереснее посмотреть видео в телефоне. Если я не буду настаивать, девочка вырастет ленивой и ничего не добьется.

- Олюшка, милая, - взмолилась я, - всё что угодно, только не балет. Займитесь чем-то другим.

- Чем? - удивилась невестка. - Катя занимается балетом и будет ходить именно туда. Ребенка надо направлять, а не потакать каждому капризу.

Мне так хотелось пожаловаться кому-то на невестку. И я решила поговорить со своей подругой Верой. Удивительно, но человек, который во всем принимал мою сторону, вдруг занял сторону моей невестки.

- Балет формирует правильную осанку, - покачала головой Вера, - это отличная профилактика сколиоза. Знаешь, сколько ребятишек сейчас с кривыми спинами? Исправлять это - адский труд. 

- Я понимаю, но стоять у станка - труд не менее адский, - возразила я, желая услышать хотя бы слово поддержки. 

- Тань, любые тренировки требуют усилий. А балет - это еще и физическое развитие, и музыкальный слух, и грация, - настаивала моя подруга.

Как же я жалела мою внучку. Я по-прежнему слышала порой, как Катя канючит, не желая собираться на тренировки. Но уже боялась хоть что-то говорить невестке. Оля категорически не желала меня слушать.

Страшной новостью для меня стало то, что Кате запретили есть сладкое и мучное. Это случилось, когда я принесла внучке целый пакет гостинцев, в том числе сладкие пирожки, которые девочка обожала.

- Катя это есть не будет, - произнесла невестка и убрала пакет подальше.

Я взглянула на внучку. Девочка сидела за столом, и глаза ее были полны слез. Сердце мое просто разрывалось от боли, но, глядя на решительное лицо Оли, я понимала, что мое вмешательство сделает только хуже.

Я перестала ходить в гости к сыну и внучке, потому что не выносила той атмосферы, в которой приходилось теперь жить Кате. Я чувствовала себя соучастницей какого-то преступления.

А потом неожиданно мне позвонила невестка. Она пригласила меня на отчетный концерт Катюши. Я хотела сослаться на занятость и отказаться, но Оля сказала, что Катя очень хотела бы, чтобы я была на ее концерте. Внучке я, конечно, отказать не могла.

В зале было много гостей - мамы, папы, бабушки, дедушки, учителя. Все с нетерпением ожидали выступления детей. Лица у них были счастливые, радостные. Только я одна сидела в жутком напряжении. 

И вот на сцену выбежали девочки в белых пачках. Я на мгновение зажмурилась, но потом поняла, что хочу увидеть Катю. И я ее увидела! Моя внучка стояла во втором ряду - серьезная, собранная, с королевской осанкой.

Заиграла музыка. Это была какая-то детская вариация на тему “Щелкунчика”. Я не видела других девочек - перед моими глазами была только Катя. 

Моя девочка двигалась легко и свободно. Она не морщилась от боли. Даже издалека я могла разглядеть ее мордашку, которая сияла… от счастья?

Как же красиво она держала спинку, как ловила музыку! В какой-то момент я ощутила невероятную гордость за внучку. У нее так легко получалось то, что у меня просто не могло получиться когда-то давно. 

После выступления детям подарили мягкие игрушки, цветы и конфеты. Когда девочек отпустили, Катя побежала к нам. Она кинулась к своей матери на шею, обняла ее, поцеловала и прокричала, что хочет заниматься танцами очень преочень.

Тот момент дал мне большее успокоение, чем я могла бы получить на сеансе у хорошего психотерапевта. Я вдруг поняла, что на занятия девочки смотрела через призму собственной боли. И это тоже было неправильно. 

Вечером мы остались с Олей на кухне вдвоем, чтобы посекретничать. Я призналась, что пересмотрела свой взгляд на занятия Катюши. А невестка сказала, что тоже во многом была неправа. 

Она сказала, что полностью лишать ребенка сладостей и мучного - это жестоко и бессмысленно. Оля подмигнула мне и сообщила, что теперь у Кати будет “бабушкин день”. Это означало, что, когда я буду приходить в гости или забирать девочку к себе, ей можно есть всё, что она захочет.