- Господи, эти копейки! Ты ими попрекаешь меня? - возмущена мама, которая не заслужила и копейки

Мне тридцать четыре. Своя квартира, ипотека, которую я тяну сама уже пятый год. Через три месяца свадьба с Димой — человеком, который первый в моей жизни дал мне ощущение, что я кому-то нужна просто так. Не за что-то.

Маму я всегда называла Аллой — сначала в мыслях, потом это как-то само вырвалось вслух, и она не поправила. Может, ей так было удобнее. Ей многое было удобнее.

Я помню себя лет с шести. Бабушкина квартира, запах валерьянки и кислых щей, мультики по первому каналу. Мама появлялась по выходным — красивая, пахнущая духами, с тортом. Целовала меня в макушку и говорила бабушке: «Мам, я заберу её, как устроюсь». Устраивалась она долго. Лет пятнадцать.

Бабушка никогда не говорила о маме плохо. Только вздыхала, когда я в очередной раз спрашивала, почему мама не приехала. «Занята, Варенька. Работа у неё». Я верила. Рисовала маме открытки, складывала их в коробку из-под обуви. Когда мама наконец приезжала — раз в две недели, если повезёт — я бежала к двери с этой коробкой. Она рассеянно листала мои рисунки, говорила «как красиво, зайка» и оставляла их на тумбочке в прихожей. Ни один рисунок она так и не забрала с собой.  Бабушка гладила меня по голове и молчала — а что тут скажешь?

Потом бабушки не стало, а я уже была достаточно взрослой, чтобы жить сама. Мама к тому времени развелась со вторым мужем, разменяла квартиру, работала в библиотеке. Я заканчивала институт, подрабатывала, училась платить за себя сама. Так и повелось.

Институт я оплачивала сама — на вечернем, совмещая с работой продавцом в книжном. Мама тогда жила со вторым мужем, у них был новый ремонт, отпуск в Турции. Когда я попросила помочь с оплатой за семестр — всего пятнадцать тысяч,  она вздохнула в трубку и сказала, что сейчас «совсем никак». Через неделю я увидела в её соцсетях фотографии из Анталии. На ней были новые золотые серьги. Я перестала просить.

Мы не были врагами. Созванивались, иногда виделись. Чаще в периоды её "мезмужья". Я помогала ей — то на лекарства, то на зимнюю куртку. Скидывала деньги, не спрашивая отчёта. Наверное, мне хотелось верить, что она хотя бы сейчас оценит.

Дима узнал о моих переводах маме случайно — увидел историю операций, когда я показывала ему что-то в приложении банка. «Пятнадцать тысяч каждый месяц? Это ты маме?» Я пожала плечами, как будто это мелочь. А он посмотрел на меня так, словно впервые увидел. «Варь, она тебе хоть спасибо говорит?» Я задумалась. Честно — не помнила. Обычно она писала «получила» и пропадала до следующего раза. Дима ничего не сказал, но с тех пор я ловила его взгляд каждый раз, когда звонила мама.

Год назад мама встретила Виктора. Ей шестьдесят два, ему — около того. Вдовец, двое взрослых детей: сын и дочь. Мама влюбилась как девочка. Стала звонить чаще, но не мне — ему. А мне звонила, когда нужны были деньги.

Виктор был импозантный, с сединой на висках, бывший инженер с хорошей пенсией. Мама показывала мне его фотографии с таким видом, будто поймала золотую рыбку. «Витя — настоящий мужчина. Не то что мои бывшие. И дети у него такие воспитанные, интеллигентные. Светочка — экономист, Паша — в айти». Она произносила это с придыханием, словно речь шла о королевской семье. Про мою работу — я руковожу отделом в логистической компании — она никогда так не рассказывала. Вообще не рассказывала. Я однажды случайно услышала, как она говорила Виктору: «Дочь? Да, работает где-то. Что-то с грузами». Где-то. Что-то. За тринадцать лет моей карьеры она так и не запомнила.

В прошлое воскресенье она позвонила в восемь утра.

— Варенька, солнышко, у Светочки, дочери Витиной, скоро день рождения. Ей сорок лет, юбилей. Я хочу подарить что-то стоящее, понимаешь? Чтобы они видели, что я не просто так... Не приживалка какая-то.

— Мам, и сколько тебе нужно?

— Двадцать пять тысяч. Я присмотрела ей сумочку, итальянскую. Ты же понимаешь, как это важно...

Двадцать пять тысяч. Чужой женщине. Дочери мужчины, с которым мама живёт меньше года.

— Мам, у меня ипотека. И свадьба через три месяца.

— Варя, ну что тебе, жалко? Ты же работаешь, получаешь нормально. А мне на мою библиотечную зарплату... Ты же знаешь, как мне тяжело.

Я знаю. Я всегда знала. Поэтому и переводила ей каждый месяц. А она дарила мне на дни рождения дешёвые духи из перехода и открытки с надписью «Любимой дочери», купленные на скорую руку.

На мои тридцать лет — пластиковую заколку. Дима тогда решил, что это шутка.

Я вспомнила, как полгода назад мама хвасталась подарками, которые сделала на Новый год семье Виктора. Светочке — кашемировый шарф. Паше — кожаный ремень известной марки. Самому Виктору — дорогие часы. «Мне на это ушла вся зарплата за два месяца», — говорила она с гордостью. А мне тогда — как обычно — ничего. «Варь, ну мы же взрослые люди, какие подарки». Я тогда проглотила. Как всегда проглатывала. Но сейчас, стоя у окна с телефоном в руке, я вдруг увидела всё это со стороны — и мне стало противно. Не от неё. От себя. От того, что терпела так долго.

Я сказала «нет». Впервые за много лет.

И тогда началось.

Сначала — обиженное молчание. Потом — звонок через два дня:

— Я, конечно, понимаю, что ты теперь сама по себе. Своя жизнь, свой мужик. А мать — так, отработанный материал. Можно выбросить.

— Мама, я сказала, что не могу дать денег на подарок чужому человеку. Это не значит...

— Чужому? Это семья Виктора! Моя семья теперь! Если бы ты хоть немного обо мне думала...

— Я о тебе думаю. Каждый месяц. Когда перевожу тебе деньги.

— Господи, эти копейки! Ты ими попрекаешь меня? Родную мать?

Меня как прорвало. Годы молчания, глотания обид, «она же мама» — всё это полетело к чёрту.

— Копейки? Я на эти «копейки» могла бы быстрее выплатить ипотеку. Или отложить на свадьбу. Но я посылала их тебе, потому что ты моя мать. А ты теперь хочешь, чтобы я ещё и на чужих людей тратилась? На Светочку какую-то?

— Как ты смеешь так разговаривать!

— А как ты смела меня бросить? Мне было шесть, мама. Шесть лет. Я жила у бабушки и ждала тебя каждый день. А ты строила личную жизнь. Потом ещё раз. И ещё. И вот сейчас — снова. И снова я — на последнем месте.

Она начала плакать. Раньше это работало. Сейчас — нет.

— Варя, ты несправедлива...

— Может быть. А может, это первый раз, когда я справедлива к себе.

Я положила трубку. Руки тряслись.

Дима нашёл меня на кухне, налил чаю, обнял.

— Ты вычеркнула её из списка?

— Ещё нет.

Он ничего не сказал. Просто сидел рядом.

Я достала телефон, открыла заметки со списком гостей. Нашла строчку «Мама».

Удалила.

Не знаю, будет ли мне легче. Не знаю, правильно ли это. Знаю только, что больше не хочу быть чужим ребёнком для собственной матери. Хватит. Пусть продолжает влюблять в себя чужих детей, а я пойду строить свою семью.