Говорила я дочери, что не будет ей жизни с этим парнем, а она не верила. Только время потеряла!

Я предупреждала дочь ещё задолго до свадьбы, что счастья с этим мужем у неё не будет. И дело было даже не столько в самом парне, хотя и в нём тоже вопросы были. Гораздо больше меня волновала его мама.

Регину я знала ещё со школы: учились в параллельных классах. Ничего особенного она из себя не представляла – девчонка как девчонка. Ни отличница, ни хулиганка, ни первая красавица, ни последняя. Запомнилась только из‑за редкого имени. На всю школу одна такая была, поэтому прозвище «Режик» приклеилось намертво.

Мы выпустились, разъехались учиться, кто в областной центр, кто дальше. Но на каникулы многие приезжали в наш родной городок, и новости разносились моментально: кто женился, кто родил, кто уехал за границу.

В первые же такие каникулы, кажется на первом курсе, я и узнала, что Регина выскочила замуж.

Ей уже было восемнадцать, формально «не позор», но всё равно странно. Она ведь когда‑то так вдохновенно рассказывала, что мечтает получить образование, уехать в Санкт‑Петербург, сделать карьеру, «вырваться из этого болота». А тут – только восемнадцать, а она уже с животом и замужем.

Кумушки на лавочках обсуждали это дело со вкусом. Оказалось, сначала живот появился, а потом уж она своего избранника до ЗАГСа дожала. И самое пикантное – мужик был женатый. То есть она его из семьи увела. Это уже в нашем городе считалось не просто «поспешила», а позор на весь рот.

История получилась резонансная, поэтому хочешь‑не хочешь, а будешь в курсе. В магазине, в очереди в поликлинику – все шушукались про Регину. Кто‑то её жалел, кто‑то осуждал, но равнодушных не было.

Когда я заканчивала вуз, Регина уже успела и родить, и развестись. Как там всё происходило внутри, я специально не выясняла, но разговоры, конечно, ходили.

Говорили, что муж сбежал к бывшей жене, не выдержав вечных скандалов. Что свекровь её терпеть не могла. Но одно было точно: ни бывшего мужа, ни его родню к ребёнку Регина потом вообще не подпускала.

Мама как‑то рассказывала:

— Она на своём материнстве как свихнулась. Помнишь Татьяну Петровну, педиатра нашу? Так вот, Регина на неё с кулаками полезла, когда та сделала ребёнку укол, а тот заплакал. Еле оттащили!

Потом так же рассказывали про конфликты Регины в детском саду и школе.

— В садике воспитательница сделала замечание, что мальчик кусается, — делилась соседка. — Так Регина целый скандал закатила, сказала, что на неё «наезжают» и «травят её сына».

В школе история повторилась: пыталась диктовать учителям, как вести уроки, с кем её ребёнку дружить. Постепенно все сделали вывод: у этой особы с головой что‑то происходит, когда речь заходит о её ребёнке. Любая ситуация для неё – нападение, любой совет – атака.

Я свою дочь Катю родила позже, лет на шесть. Поэтому в детском саду они с сыном Регины, Владимиром, не пересекались, и в одном классе быть не могли по возрасту. В школе они вообще не общались: то ли по разным потокам пошли, то ли по разным компаниям.

Отношения у них начались уже после института, когда дочь получила диплом и вернулась в родной город. Устроилась на работу, сняла квартиру, начала «взрослую жизнь».

Сначала она просто упоминала какого‑то Владимира:

— У нас на работе парень есть, классный. Умный, с юмором, вежливый.

Я слушала, улыбалась, но в имени не копалась: Володь и Вов полно.

Потом, когда отношения у них уже почти год как шли, Катя как‑то между делом сказала:

— Мам, меня Володя с мамой познакомил. Она Регина.

У меня ложка в руке зависла.

Вы часто встречаете женщин с именем Регина? Я за всю жизнь только одну знала. И мне в одно мгновение очень не понравилось, что моя дочь вообще связалась с этой семейкой.

Я стала осторожно расспрашивать:

— А где они живут? А сколько ему лет? А родители что?

Информация совпадала один к одному. Стало ясно: этот Владимир – тот самый сын Регины, вокруг которого она десятилетиями плясала, как вокруг золотого тельца.

Регина, судя по всему, воспитала сыночка‑корзиночку. Такой мальчик, для которого слово мамы – закон, а всё остальное – приложится. Видимо, она решила, что сыночку пора обзавестись своей семьёй, поэтому Катю и привечала изо всех сил: приглашала в гости, готовила любимые блюда, делала подарки.

Но я дочери сразу сказала, что счастья у неё с этим Владимиром не будет. Прямо так и сказала, без обёрток.

— Мама, ну ты чего, — обиделась Катя. — Ты его просто не знаешь: он хороший!

— Я не спорю, — вздохнула я. — Он может быть сто раз хороший, воспитанный и с приятной улыбкой. Но он слова поперёк своей маме не скажет. Ты будешь жить так, как скажет свекровь. Присмотрись: он же сейчас ни одного решения сам не принимает.

— Он берёт время подумать, — попыталась оправдать его Катя.

— Или посоветоваться с мамой, — добавила я. — Кать, я тебе счастья желаю, а не войн с чужой матерью. Поэтому точно тебе говорю: не будет у тебя нормальной жизни с Владимиром при такой мамочке.

Нет, дочь слушать меня не стала.

Любовь зла, а когда рядом ещё и свекровь ласково шепчет: «Мы тебя как дочку примем», – совсем мозги выключаются. Катя вышла замуж, свадьба была красивая. Пожили они с зятем сначала отдельно, на съёмной, вроде бы ничего страшного. Владимир к маме бегал каждый день, но ночевали хотя бы вдвоём.

А потом Регина всеми правдами и неправдами заманила их жить к себе.

Сначала всё было красиво упаковано:

— Зачем вам платить за съём? Живите у меня, места всем хватит. Деньги лучше откладывайте на свою квартиру.

Владимир, конечно, загорелся идеей «копить на своё». Катя сомневалась, но он так настаивал, а свекровь так сладко уговаривала, что в итоге переехали.

Вот тут‑то дочь и убедилась, что я её не пугала, а говорила чистую правду.

Регина очень быстро отодвинула сына и стала верховодить в их семье. Не то чтобы прямо кричала или дралась – нет, всё вежливо, с улыбкой.

Она решала буквально всё:

как они проведут выходные («мы поедем на дачу, свежий воздух, я ужин приготовлю»), во сколько лягут спать («Володя, не сиди за компьютером до ночи, завтра на работу»), где будут отмечать годовщину («семья должна быть вместе, никакого ресторана, дома посидим»), когда Кате «пора» забеременеть («двадцать семь – уже не девочка, что тянуть»).

Катя пыталась аккуратно выстраивать границы:

— Регина Викторовна, мы сами решим, куда поехать… — Спасибо за заботу, но мы хотели бы отмечать вдвоём…

Но всё разбивалось о стену:

— Я вам добра желаю, — тяжко вздыхала свекровь. — Вы ещё молодые, не понимаете. А я жизнь прожила.

К мужу дочь тоже обращалась:

— Вова, скажи маме, что нам иногда нужно побыть одним. — Вова, давай подумаем насчёт съёма обратно.

А он только разводил руками:

— К маме надо прислушиваться, она дурного не посоветует. Мы же ей обязаны, она нас приютила. И потом, ей одной одной тяжело…

Словом, союз «мать – сын» был куда крепче, чем союз «муж – жена».

Катя даже пыталась заставить мужа переехать обратно на съём: считала, сколько они могли бы откладывать, придумывала компромиссы. Но дальше разговоров дело не шло: Владимир мягко сливал тему или откладывал «на потом».

Меня в этой ситуации ничто не удивляло. Я с самого начала чего‑то подобного и ожидала. Честно говоря, удивительно, что дочь в таком ритме протянула почти два года.

Но теперь и у неё руки опустились.

— Не хочу я больше за эту семью бороться, — сказала она однажды, приезжая ко мне с чемоданом. Глаза красные, сама бледная.

Переехала ко мне, подала на развод.

— И чего было столько мучиться? — только и вздыхала я, гладя её по голове. — Я ж тебе говорила…

Катя только слёзы вытирала:

— Я думала, он изменится.

А Регина теперь ходит по знакомым и всем рассказывает, какая отвратительная невестка ей попалась. Говорит, что, мол, следующую жену для сына будет подбирать тщательнее, «без комплексов и без мамыной зависти».

Ну‑ну. Я только горько улыбаюсь. С такой мамой хоть какую невестку бери – итог будет один.