Хотел убедить сестру сдать приемную дочь обратно в детдом, но в итоге стал врагом всей семьи

Моя сестра Оля всегда мечтала стать матерью. Это не фигура речи, а констатация факта. Даже в детстве, помню, она не в «дочки-матери» играла время от времени, а жила этим. Постоянно таскала за собой куклы, заворачивала их в одеяла, кормила с ложечки. И, главное, никогда не говорила «кукла» – только «моя дочка» или «мой сыночек». Вот прямо так и говорила.

Подходила ко мне, пятилетняя, с этими своим «малышами» и с гордостью хвасталась:

– Саша, посмотри, это Катюша, а это Ванечка. Они сегодня хорошо кушали, спали.

Я же, будучи мудрым старшим братом, всячески подыгрывал и одобрял. Мог спросить:

– А куда вы сегодня гулять пойдёте?

Она серьёзно так отвечала:

– В поликлинику, делать прививку. Они же должны быть здоровые.

У нас характеры всегда разные были. Я с детства реалист, она – мечтательница. Но даже мне было понятно: если у кого‑то и должно быть трое-четверо детей, так это у Оли.

Надо же было такому случиться, что в реальности у сестрёнки оказались трудности с деторождением… Жизнь, как говорится, любит бить по самому больному месту.

Оля одна дважды была замужем, и оба раза вхолостую. От первого брака – одни фотографии с моря и кредит за диван. Второй – казалось, потолковее первый мужа, и всё равно.

За пять лет совместной жизни ни единого признака беременности. Причём сначала она свято верила, что проблема в муже. То есть в первом.

И основания были: он и прибухивал здорово, и болел постоянно, то бронхит, то ещё какая напасть. Да и вообще тип был… сомнительный. Тот классический случай, когда все родные говорят: «не выходи», а она «люблю» и в ЗАГС бежит.

А вот второй муж, Мишка, совершенно точно нормальный. С виду – примерный семьянин, не пьёт, не курит, работу не меняет каждые полгода. Его ещё наши родители полюбили: «Вот, Олечке повезло наконец».

Итог печальный – врач сказал Ольге, что зачать и выносить малыша она сможет, но с околонулевой вероятностью. Как‑то там всё у неё внутри не так «выложено» и не работает, как должно. А вылечить это, увы, нельзя. Медицина, мол, до такого уровня ещё не дошла. ЭКО, суррогаты – выкидыш за выкидышем, да и то в теории.

Ох, как же горевала сестра! Я, честно, таких слёз не видел никогда. Сидела у мамы на кухне, уткнувшись в полотенце, и рыдала так, что у самой мамы сердце рвалось.

– За что мне это? – повторяла. – Я же всю жизнь мечтала…

Даже хотела от мужа уйти. От того самого второго, который нормальный.

– Не хочу быть обузой, – сказала мне как‑то. – Пусть найдёт молодую, здоровую, родит ему троих.

Но, подумав, решила, как говорится, сыграть ва-банк.

Приехала ко мне как‑то раз с бутылкой вина и, крепко накатив, поведала о планах. Кстати, уже одобренных мужем, по её словам – сама бы на такое ни в жизнь не решилась.

Мы сидели в моей кухне, жена ребёнка укладывала, а мы с сестрой «душевно беседовали».

– Короче, – выдала она, – всё перепробовали – медицина бессильна. Даже ЭКО не поможет, врачи сказали. А ребёнка хочется. Поэтому… мы с Мишкой возьмём из детского дома девочку. Уже нашли, уже ходили, уже опеку прошли, уже разрешение получили.

Я чуть вином не захлебнулся.

– Вы с Мишкой из детдома?! – переспросил, думая, что она шутит. – Ты вообще в своём уме? Это ж чужая кровь! Чужая генетика. Опять же, ты кому наследство передашь, когда крякнешь?!

Оля сквозь пьяные слёзы на меня так посмотрела, как на врага народа:

– Мне уже пофиг будет, кому оно уйдёт, – выдала. – Это твоё наследство, радуйся. А я… я хочу хоть кому‑то нужной быть. Зря ты так. Может, нормальным человеком вырастет. А мы порадуемся.

Вот ведь нашла, чему радоваться.

Я, может, жёстко рассуждаю, но я знаю, что такое детдомы и их «контингент». Не понаслышке. У нас в подъезде парень жил, детдомовский. Сначала все ему сочувствовали, а потом он по квартирам лазить начал, да пенсионерку через дорогу обокрал.

У всех поголовно там родители или наркоманы, или негодяи, или полные неадекваты. Откуда хорошему взяться? Кровь-то та же. И не имеет особого значения, что конкретно эта девочка потеряла мать с отцом в аварии – Оля показывала документы, да. Детдом – это общая среда, там за год тебя с любым отребьем перемешает, и отличаться особой «благородностью» уже не будешь.

Что, жестоко рассуждаю? Да, есть такое. Но имею право на собственное мнение, нравится вам это или нет. И при себе его держать, заметьте, я не стал.

Три недели я пытался прочистить мозги сестре и её мужу. Не раз, не два. Созванивались, встречались, ездил к ним.

Объяснял, что собой представляют детдомовские ребята: как они умеют врать, как манипулируют, как деньги тянут, как врут слёзы. Приводил примеры из знакомых и из телевизора.

Убеждал, что никогда и ни за что эта девочка не станет членом нашей семьи.

– Максимум – приёмная, – говорил. – Формально твоя дочь, а по сути – чужая по крови. Ты себе жизнь ломаешь, нам проблемы создаёшь.

А‑а‑а, бесполезно. Оля упёрлась, как баран.

– Я её уже полюбила, – повторяла. – Ты её не видел. Она… другая.

Мишка сидел рядом, кивал, как китайский болванчик:

– Мы справимся, Саша. Ты за нас не решай.

В один не самый приятный осенний день они привезли‑таки к себе домой сиротку Машеньку.

Звали её Маша, семь лет. Кстати, чисто с виду она очень даже неплохой ребёнок. Худенькая, косички тонкие, глаза большие – слишком большие для такого лица. Скромная и послушная. Какая-то пришибленная, правда, но не тормознутая. Скорее, пребывающая в глубоком шоке. Ну так неудивительно: интернат – не рай, да и судьба у малышки сложная.

Привезли, значит, и тут же позвонили:

– Приезжайте знакомиться!

Потащили нас с женой и сыном, родителей и других близких знакомиться. Типа пополнение, надо приветить и выразить своё почтение.

Мы с женой поехали, чтобы лишний раз не слышать от мамы: «ты не поддерживаешь сестру».

И всё, главное, пребывали в восторге, включая наших отца и мать. Вот уж от кого я не ожидал, так это от них!

Отец водил Машу по комнатам, показывал свою коллекцию марок, мама уже через десять минут суетилась на кухне, выбирая, что ей положить в тарелку. Жена моя попросила показать тетрадки, мол, «как она пишет», сын сразу стал звать её играть.

Чужая кровь, а приняли как свою родную. Я сидел в кресле, смотрел на это и думал: «Мир сошёл с ума».

Собственно, с тех пор я и зачастил к сестре в гости. Не поверите, но да – стал приходить чаще. С одной стороны, чтобы «под присмотром держать ситуацию», с другой – действительно было любопытно: что за фрукт.

Много общался с Машенькой, возился с ней. Жена моя, кстати, тоже её расположить пыталась, игрушки дарила. Я же попутно доносил здравую, как мне казалось, мысль – что она чужая и никогда не станет частью семьи.

Не так, что прям с порога:

– Слушай сюда, ты тут никто.

Нет, я потоньше заходил.

Например, сидим мы как‑то на кухне, она уроки делает, я чай пью.

– Дядя Саша, – спрашивает, – а вы с тётей Наташей мне кто?

– Ну… – я сделал умное лицо, – люди, которые рядом с твоей тётей Олей. Мы же с тобой не кровные родственники.

– А кто тогда кровные? – заинтересовалась она.

– Кровные – это мои родители, мой сын, – показал на фотографию сына на холодильнике, – твои будущие дети, если будут. А ты… ты просто живёшь у Оли.

Она замолчала, задумалась. Видно было, что ей неприятно, но молчала.

Другой раз:

– А я буду жить с вами всегда? – спросила она как‑то у Ольги при мне.

Я вмешался:

– Это как Оля решит. Она тебя взяла… как это, на временной опеке, можно сказать. Если ты будешь хорошей – может, и будешь. А если нет – вернут обратно.

Зачем? А потому что нам своей родни хватает. У меня один сын, и я хочу, чтобы всё, что мы с женой нажили, досталось ему, а не неизвестно кому. А тут Ольга ему конкуренцию создала. Непорядок.

К тому же вопрос наследства… У родителей – квартира, дача. Оля с приёмной дочерью появляется – начнутся делёжки.

Я, может, циничен, но кто об этом, если не я, думать будет?

Кончилось же всё не очень‑то хорошо. Машка, как и положено подлым детям, не выдержала и в деталях рассказала сестре о моих словах.

Причём не в общем, а прямо зацитировала. У них там был разговор на кухне:

– Мам, – говорит Оле, – дядя Саша сказал, что я вам не родная, что я не кровная и что вы можете меня отдать обратно, если захочется. Это правда? Я никому не нужна?

У Ольги, естественно, крышу снесло. Она из тех, кто за своих рвёт сразу.

Вечером того же дня она мне позвонила:

– Завтра приезжай. Поговорим.

Тон такой, что спорить бессмысленно.

Приехал. Зашёл в квартиру – там атмосфера как перед грозой. Мишка молчит, мрачный, мама демонстративно хлопочет на кухне, Оля стоит в гостиной, руки в боки. Маши не видно.

– Ты совсем дурак?! – сходу выдала она, как только я рот открыл. – Это моя дочь! Не родная, да, но горячо любимая! Как ты мог такое ей говорить?!

– Это ты дура, – отвечал я спокойно. – Раз своего родить не смогла, значит, надо смириться и жить дальше, а не хватать с улицы кого попало. Ты понимаешь, что вражью кровь к нам притянула? Нет – значит, я объяснил ребёнку, как есть. Сдайте вашу Машеньку обратно, пока не поздно.

Тут Оля взвилась:

– Ну ты и козёл, Саша. Пошёл вон отсюда. Чтоб не видала у нас на пороге больше ни тебя, ни твою женушку с сыном. Мразь! Скотина!

Мишка молчал, только челюстью дёргал, видимо, чтобы самому мне не врезать.

Обиднее всего оказалось то, что Ольга настроила против меня родителей. Рассказала им в деталях о нашем разговоре, как «Саша Маше сказал, что она никому не нужна, неродная и вообще мусор».

А они, старики, и поверили. Мать даже на свой день рождения не позвала – первый раз в жизни. Мы всегда собирались всем кланом, а тут мне звонит отец:

– Ты не приезжай, – глухо говорит. – Мать не хочет тебя видеть.

– Из-за чего? – спрашиваю, хотя и так понятно.

– Из-за того, что с Олей и Машей устроил, – отвечает.

И было бы, блин, из‑за чего. Из‑за чужой девчонки, которая таких стараний приёмных родителей даже не оценит, вот увидите. Сегодня она в шоке и благодарная, а завтра вырастет, вспомнит, откуда её взяли, и такой же характер покажет, как у её «кровиночки» биологической.

Ну ничего. Я ещё найду способ открыть глаза родне. Не сейчас, так потом. Когда восторги улягутся, а начнутся проблемы – школа, компания, подростковые закидоны. Тогда, может, вспомнят мои слова.