Из-за беременности я потеряла сестру, для которой согласилась стать суррогатной матерью

Я на суррогатное материнство согласилась не из героизма. Скорее из усталости смотреть, как старшая сестра Ира годами живёт между анализами и надеждой. У неё всё было «по правилам»: хорошая работа, муж спокойный, квартира. Не складывалось только одно — ребёнок. Ира никогда не рыдала при всех, она держалась, но её лицо за последние годы стало будто строже и суше, как у людей, которые всё время ждут плохих новостей.

—Мне больше не к кому, — Ира сказала, что мама не выдержит, а чужой женщине она не доверит, потому что это «слишком личное».

Я тогда впервые почувствовала, что могу быть ей действительно полезной, а не просто «младшая, которая всё равно ничего не понимает». Мы с мужем Серёжей долго разговаривали. Серёжа сначала молчал, потом начал задавать практические вопросы: как оформляется договор, кто платит клинике, что будет, если осложнения, кто принимает решения по медицине. Я даже обрадовалась его сухости: значит, не истерит.

—Ты уверена, что не пожалеешь? — Серёжа сказал, что это не просто «помочь», это девять месяцев жить в чужом графике и под чужой страх.

Я уверяла себя, что справлюсь. Подписали договор, прошли обследования. В клинике всё было стерильно и как будто немного бездушно: анкеты, подписи, очереди. Ира держала меня за руку так, будто сама переносила эмбрион.

—Ты только не пропадай, — Ира сказала, что ей нужно чувствовать контроль, иначе она сойдёт с ума.

После переноса я ходила осторожно, как с хрупкой вазой внутри. Старалась не думать, не читать форумы. Ира звонила через день и спрашивала, есть ли ощущения. А я прислушивалась к себе так внимательно, что мне мерещилось всё: то тянет, то не тянет, то голова кружится.

Через месяц я сделала тест. Две полоски. Я сидела на краю ванны, смотрела и не понимала, радоваться или пугаться. На первом импульсе я хотела звонить Ире и кричать, что получилось. Но меня остановило странное ощущение: полоски были очень яркие, и по календарю срок как будто не совпадал.

В клинике врач посмотрел анализы, переспросил даты, попросил повторить ХГЧ. Потом сделал УЗИ и нахмурился — без драматизма, просто профессионально.

—Беременность есть, — врач сказал, что по сроку она ближе к естественному зачатию, и предложил сделать тест, который определит генетическое происхождение, чтобы исключить ошибки.

Я вышла из кабинета с ватными ногами. Ира ждала в коридоре, вся в напряжении.

—Ну что? — Ира сказала, что ей надо знать сразу, потому что она не выдержит неизвестности.

—Пока беременность подтверждена, — я сказала, что врач уточняет срок и назначил дополнительные анализы.

Ира выдохнула и улыбнулась впервые за долгое время. А у меня внутри всё сжалось: я не могла улыбаться так же свободно.

Дома Серёжа увидел моё лицо и сразу понял, что что-то не так.

—Говори, — Серёжа сказал, что я бледная как стена, и он не собирается угадывать.

Я рассказала про слова врача. Серёжа сел, потёр лоб.

—Теоретически возможно, — Серёжа сказал, что нас предупреждали предохраняться, но мы… и тут он не договорил, потому что стыдно было даже вслух.

Да, мы не были идеальны. Мы думали, что на фоне гормонов и протокола «и так всё под контролем». А оно оказалось не под контролем.

Две недели ожидания результатов я жила как на нитке. Ира присылала сообщения: «Как ты?», «Не нервничай», «Я молюсь, чтобы всё было хорошо». Я отвечала коротко и прятала телефон, потому что мне казалось: каждое моё слово может потом стать уликой, если всё пойдёт плохо.

Результаты пришли на почту. Я открыла письмо на остановке, рядом пахло выхлопами и мокрым асфальтом. В тексте было сухо и аккуратно: генетический материал плода соответствует мне и моему супругу. То есть эмбрион Иры не прижился. А я забеременела сама — неожиданно, нелепо, как будто кто-то перепутал сценарии.

Домой я пришла с пакетом молока, как будто бытовые мелочи могли сделать меня нормальной. Села на кухне, позвонила Ире и слушала гудки, будто это последний звонок в моей жизни.

—Ира, мне надо сказать, — я сказала, что анализ показал: беременность моя, не их.

В трубке стало тихо. Я услышала её дыхание, потом как будто щёлкнула зажигалка — значит, она закурила, хотя бросала.

—То есть ты вынашиваешь своего? — Ира сказала, что это не может быть правдой, потому что «мы же всё сделали правильно».

—Я сама не понимаю, — я сказала, что врач объяснил про редкие случаи и про то, что совпали сроки, и предложила вместе поехать в клинику, чтобы ей всё рассказали.

—Не надо мне клинику, — Ира сказала, что она и так всё поняла: я «оставила себе».

От этих слов у меня дрогнули руки.

—Ира, ты слышишь себя? — я сказала, что нельзя обвинять меня в том, чего я не делала, и что я бы отдала, если бы было что отдавать.

—Ты всегда умела выкручиваться, — Ира сказала, что я всю жизнь «везучая», а ей всегда достаётся ждать и терпеть, и что это даже хуже, чем если бы я украла у неё деньги.

После этого она перестала брать трубку. Мама звонила мне вечером и говорила осторожным голосом, будто в квартире прослушка.

—Ира сказала, что перенос не удался, — мама сказала, что сестра закрылась, и спросила, всё ли у меня в порядке со здоровьем.

Я не смогла сказать маме правду сразу. Мне стало страшно, что Ира возненавидит меня окончательно, если узнает, что я «пожаловалась». Я просто ответила, что анализы в процессе.

Через неделю Ира пришла ко мне сама. Без объятий. Стояла в прихожей, не разуваясь, и смотрела на меня, как на человека, который подвёл на самом важном.

—Ты понимаешь, как это выглядит? — Ира сказала, что они потратили деньги, а главное — надежду, и теперь ей снова начинать всё сначала.

—Я понимаю, — я сказала, что мне стыдно и больно, и предложила вернуть всё, что мы получали по договору, чтобы им было легче идти на новый протокол.

Ира дёрнула плечом.

—Мне не деньги нужны, — Ира сказала, что ей нужен был шанс, и попросила только одного: никому не рассказывать, потому что она не выдержит семейных разговоров «вот у одной получилось, а у другой нет».

Она повернулась к двери.

—Ты могла бы хотя бы предохраняться, — Ира сказала, что она не знает, сможет ли когда-нибудь смотреть на моего ребёнка спокойно.

Я хотела догнать её, сказать, что мы правда виноваты в беспечности, но не виноваты в результате, который никто не выбирал. Но слова застряли.

Серёжа вечером молча мыл посуду, хотя обычно это делаю я.

—Она остынет, — Серёжа сказал, что люди в таком горе цепляются за виноватого, потому что так проще пережить.

Я кивнула, но внутри не стало легче. Потому что Ира не просила времени. Она просто поставила стену. А я осталась с беременностью, которая должна была стать для неё спасением, а стала нашей общей точкой боли. И теперь каждый мой день начинался с мысли: как радоваться тому, что у сестры отняло возможность радоваться.