Из-за воспитания невестки и равнодушия сына не хочу общаться с внуком

Я никогда не думала, что скажу такое, но я не хочу видеть своего внука. Не хочу — и всё. И мне от этого так паршиво, что иногда ночью лежу, смотрю в потолок и думаю: может, я плохой человек? Может, это я что-то не понимаю, отстала от жизни, закостенела в своих принципах?

А потом вспоминаю, как Давид в последний визит швырнул мне в лицо ложку с кашей, захохотал и побежал пинать Барсика — и понимаю: нет. Не закостенела. Просто мир вокруг меня сошёл с ума.

Аркадий привёл Олю знакомиться, когда ему было двадцать шесть. Взрослый мужик, при работе, при зарплате. Я радовалась: наконец-то серьёзные отношения, наконец-то не какая-нибудь история на три месяца.

Оля — симпатичная, улыбчивая, в розовой кофточке с рюшами. Говорила много, смеялась громко, всё время трогала Аркашу за руку, за плечо, за колено. Я тогда подумала: ладно, влюблённая, бывает.

Но за весь вечер она не сказала ни одной мысли, за которую можно было бы зацепиться. Ни одной. Она как будто скользила по поверхности всего — работы, жизни, даже собственных увлечений. Спросишь её о чём-то — и получишь набор красивых слов, за которыми ничего нет. Пустая конфетная обёртка.

Не раскрылась. За шесть лет — не раскрылась. Потому что раскрывать, как выяснилось, было нечего.

Они поженились через год. Свадьба была шумная, весёлая. Оля порхала в белом платье, сыпала блёстками, визжала от восторга. Аркаша смотрел на неё влюблёнными глазами, и я молчала.

Мне казалось, что я не имею права. Сын выбрал — сын знает. Может, ему именно такая и нужна: лёгкая, беззаботная, без второго дна. Может, я слишком многого хочу от невестки. В конце концов, главное — чтобы они были счастливы.

Давид родился, когда Аркаше было тридцать. Мальчик, три шестьсот, здоровенький. Я плакала от радости, когда впервые взяла его на руки. Маленький, сморщенный, с тёмными волосиками — вылитый Аркаша в детстве. 

Если бы я тогда знала, во что это выльется.

Сразу стало понятно, что просто не будет, но окончательно глаза открылись, когда Давиду было около полутора лет. Я приехала помочь — Оля жаловалась, что устаёт, не высыпается.

— Оля, нужно объяснить ребёнку, что так делать нельзя.

— Ой, да ладно вам! Ему полтора года, что он понимает? Все дети так делают. Это же еда, не камни, — она продолжала улыбаться, как будто я сказала что-то нелепое.

Я не стала спорить. Подумала: может, и правда рано. Может, я забыла, каково это — полтора года.

Но я не забыла. Я прекрасно помнила, как растила Аркашу. И в полтора года он уже знал слово «нельзя». Не потому что я была тираном — потому что я была матерью. А мать должна не только любить, но и учить. Это неразделимые вещи. Любовь без границ — это не любовь, это попустительство.

Давиду два с половиной — он начал кусаться. Не от злости, поначалу скорее от возбуждения: заиграется, разойдётся — и хвать зубами за руку. Я сказала Оле. Оля отмахнулась: «Это фаза, пройдёт. Все дети кусаются, почитайте статьи в интернете».

Давид не понял. Потому что никто ему не объяснял.

К трём годам он уже бил. Ладошкой, кулаком, чем попало. Однажды на моих глазах подбежал к Оле и со всего размаху ударил её по лицу. Знаете, что она сделала? Засмеялась и сказала: «Ого, какой сильный!» У меня внутри всё перевернулось.

А потом он обнаружил Барсика.

Мой кот — старый, ленивый, добродушный. Четырнадцать лет мы с ним живём. Он никого в жизни не царапал, даже когда ему на хвост наступали. Давид начал его таскать за хвост, зажимать в углу, тыкать пальцами в глаза. Барсик шипел, пытался вырваться. Давид хохотал. Оля стояла рядом и говорила: «Он так знакомится, он изучает животное. Не трогайте, пусть взаимодействует».

— Оля, он мучает кота. Живое существо. Ему больно.

— Да какое больно, он же маленький, у него сил нет! Кот большой, справится. Это же просто кот.

«Просто кот». Мой кот, который пережил со мной и смерть мужа, и операцию, и одинокие вечера, когда хотелось выть. Просто кот. А её невоспитанный ребёнок — это, конечно, центр вселенной, которому все обязаны терпеть и улыбаться.

Я забрала Барсика и унесла в спальню. Закрыла дверь. Давид стоял под дверью и орал минут двадцать. Оля стояла рядом и уговаривала: «Котик устал, котик спит». Ни одного слова о том, что так обращаться с животным нельзя. Ни одного.

Я позвонила Аркадию вечером. Сказала всё как есть: ваш сын не знает слова «нельзя», он бьёт людей, мучает животных, и если вы не начнёте заниматься воспитанием, через пару лет он будет посылать вас обоих куда подальше. Он уже вас ни во что не ставит, неужели ты не видишь?

— Мам, ну что ты начинаешь? Я на работе с утра до ночи, я устаю как собака, я деньги зарабатываю на всю семью. Оля — хорошая мать, она с ним круглые сутки. Ты просто наговариваешь, тебе вечно всё не так.

— Мам, мне не разорваться! Я что, должен уволиться и сидеть с ребёнком? Оля справляется. Всё, давай закроем тему, я устал.

Он бросил трубку. Я сидела на кухне и смотрела, как Барсик ест из миски, и думала: кто этот человек? Это мой сын? Мой Аркаша, которого я учила отвечать за свои поступки, быть смелым, не прятаться за чужие спины? Куда он делся?

Когда он стал этим — безвольным, равнодушным, вечно «уставшим»? Он же не устаёт. Он прячется. Прячется за работу, за Олины юбки, за формулу «мне не разорваться».

Ему проще сделать вид, что всё нормально, чем вступить в конфликт с женой. То ли боится её — она ведь коршуном кидается на любого, кто посмеет сделать замечание её драгоценному мальчику. То ли просто ленится. Ребёнок уже запущен, это видно, и исправить — это труд, это скандалы, это слёзы, это ежедневная работа. Кому охота?

Давиду сейчас четыре. Я вижу его раз в два-три месяца, и каждый раз думаю, что в следующий раз откажусь. В последний визит он пнул меня по голени, потому что я не дала ему свой телефон. Сильно пнул, со злостью. Не детской шаловливостью — злостью. Я посмотрела ему в глаза и увидела: он знает, что ему ничего не будет. Абсолютная уверенность в безнаказанности. В четыре года.

Оля тут же подскочила:

— Давид, ну что ты, бабушке же больно…

Голос мягкий, нежный, как будто он котёнка погладил не так. Никаких последствий. Никакого «извинись». Никакого «так нельзя». Просто — «бабушке больно», тоном, каким рассказывают сказку на ночь.

Я сказала:

— Мне действительно больно. И мне больно не от удара.

Оля посмотрела на меня непонимающе. Она правда не понимает. Это самое страшное — она искренне считает, что делает всё правильно. Что она — прекрасная, любящая мать. Что ребёнок должен расти в атмосфере абсолютного принятия. Что границы — это насилие, запреты — это травма, а слово «нельзя» калечит психику.

Она начиталась каких-то пабликов, наслушалась каких-то блогеров — и решила, что две тысячи лет человеческого опыта воспитания можно выбросить на свалку. Что она умнее всех бабушек, матерей и педагогов, вместе взятых.

А мой сын ей в этом помогает. Своим молчанием, своим «мне не разорваться», своим трусливым согласием. Он не тупой — он удобный. А это хуже.

Я больше не приглашаю их в гости. Барсика жалко, себя жалко, нервы жалко. Я звоню Аркаше раз в неделю, спрашиваю, как дела. Он говорит: «Всё хорошо, мам». И я ему верю — потому что ему действительно всё хорошо. Ему удобно, ему спокойно, он ни за что не отвечает.

А я лежу ночью и думаю о внуке, которого люблю и которого не хочу видеть. И не знаю, что из этих двух вещей причиняет мне больше боли.