- К старшей внучке я больше привыкла, это нормально, - пожимает плечами мама

Мне раньше казалось, что у нас нормальная семья. Не идеальная — таких не бывает, — но нормальная. Мама, Нина, я. Отец ушёл, когда мне было четыре, но это другая история.

Мы справлялись. Мама работала на двух работах, Нина помогала по дому, а я была младшей — той самой, которую все опекают. Мне казалось, что так будет всегда: мы втроём, одна команда, одна семья.

Нина старше меня на пять лет. В детстве это целая пропасть. Она уже красила губы и ходила на дискотеки, а я ещё играла в куклы. Она поступила в институт, когда я ещё мучилась с алгеброй в восьмом классе.

Она первая вышла замуж — в двадцать три, красиво, в белом платье, мама плакала на свадьбе от счастья. Я тогда только-только окончила университет и думала, что у меня вся жизнь впереди.

Так оно и было, в общем-то. Жизнь шла своим чередом. Я устроилась на работу, встретила Серёжу, мы начали встречаться. Всё как у людей. А Нина тем временем родила. Девочку. Назвали Полиной.

Мама, когда первый раз взяла Полину на руки, изменилась в лице. Я стояла рядом и видела это — что-то в ней будто включилось. Какой-то свет. Она смотрела на эту крошечную, сморщенную, красную малышку так, словно увидела чудо. И с того дня всё завертелось вокруг Полины.

Я не ревновала. Честно — не ревновала. Это же первая внучка, первый ребёнок в новом поколении. Конечно, мама будет сходить с ума. Это нормально, это правильно, это по-человечески. Я сама таскала Полине игрушки и погремушки, сама умилялась её первым словам и шагам. Я любила эту девочку. Люблю до сих пор.

Когда Полине исполнился год, мы с Серёжей поженились. Свадьба была скромная, не то что у Нины — просто расписались, посидели в ресторане. Мама пришла, подарила нам набор кастрюль. Хорошие кастрюли, дорогие. Я тогда подумала: ну вот, теперь и у меня настоящая взрослая жизнь. Скоро и я рожу, и мама будет так же светиться, глядя на моего ребёнка.

Забеременела я через полгода после свадьбы. Когда сказала маме, она кивнула и улыбнулась:

— Хорошо, Валюш. Молодцы.

Просто «хорошо». Я помню, как она узнала про Нинину беременность — были и слёзы, и объятия, и немедленный поход по детским магазинам. А тут — «хорошо». Но я тогда не придала этому значения. Может, устала. Может, на работе что-то случилось. Мало ли.

Родилась Маша. Моя Маша. Три двести, пятьдесят один сантиметр, глаза серые, волосики тёмные. Когда мне её положили на грудь, я поняла, что до этого момента не знала, что такое любовь. Вот она — тёплая, сопящая, моя.

Мама приехала в роддом на второй день. Привезла пакет с вещами — ползунки, чепчики, всё практичное, всё нужное. Заглянула в кроватку, сказала: «Красивая девочка». Подержала на руках минуты три, а потом передала обратно мне. И села на стул у окна.

Я ждала того самого света в глазах. Того чуда, которое случилось с ней три года назад в другом роддоме, в другой палате, с другой внучкой. Но его не было.

Я сказала себе: это потому что она уже опытная бабушка. Первый раз — всегда острее. Второй ребёнок — это уже спокойнее. Так бывает. Это нормально. Я повторяла себе это «нормально» как мантру.

Маше исполнился месяц. Мама приезжала раз в неделю — посидеть, помочь. Но «помочь» выглядело так: она приходила, пила чай на кухне, спрашивала, как дела, кивала, иногда мыла посуду.

К Маше подходила, только если та плакала и я просила подержать. Сама — никогда. Ни разу я не видела, чтобы мама по собственному желанию взяла Машу на руки, уткнулась носом в её макушку, вдохнула этот сладковатый молочный запах.

А к Полине — к Полине она ездила через день. Я знала это, потому что Нина рассказывала. Без задней мысли, просто в разговоре: «Мама вчера забирала Полинку из садика, гуляли в парке, ели мороженое». Или: «Мама связала Полинке шапку, такую смешную, с ушками». Полинке — шапку с ушками. Маше — ползунки из пакета.

Я стала замечать. Когда мы собирались все вместе — на праздники, на дни рождения, — мама всегда сажала Полину к себе на колени. Полина лезла к ней обниматься, а мама целовала её в обе щёки, в лоб, в нос, приговаривала: «Моя зайка, моя красавица».

А Маша ползала рядом по ковру, и мама даже не смотрела в её сторону. Если Маша подползала к ней, мама говорила ровным голосом: «Привет, Маша» — и отворачивалась обратно к Полине.

Маше исполнился год. Потом полтора. Она уже ходила, говорила первые слова, тянула ручки. Мама приезжала всё реже — раз в две недели, потом раз в месяц. К Нине — по-прежнему через день.

Однажды я не выдержала. Мы сидели у мамы на кухне, пили чай, Маша играла на полу с пластиковыми стаканчиками. Маша подошла к маме и протянула ей стаканчик — подарок. Мама взяла, сказала «спасибо» — и поставила стаканчик на стол. Маша постояла, подождала чего-то, не дождалась и ушла обратно к своим игрушкам.

— Мам, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Ты не замечаешь, что ведёшь себя с Машей как-то... отстранённо?

Мама подняла брови.

— В смысле?

— Ну вот Полину ты обнимаешь, целуешь, шапки ей вяжешь. А с Машей ты как будто... ну, как с чужим ребёнком в поликлинике. Вежливо и дистанционно.

Мама помолчала, потом пожала плечами.

—К старшей внучке я больше привыкла, это нормально. Она же старше, я с ней с рождения, три года уже. Это логично. Со временем и к Маше привыкну.

Логично. Ей виднее — что тут логично, а что нет. Два года прошло с рождения Маши. Два года — это много. Это первые шаги, первые слова, первые зубы, первые истерики в магазине и первые «мама, смотли — бабочка!» Два года можно привыкать к чему угодно. К новой работе, к новому городу, к новому человеку. Но мама не привыкала. Мама и не пыталась.

Я стала вспоминать. Листала память, как старый фотоальбом. И находила то, чего раньше не замечала. Как мама всегда звонила первой Нине, а мне — только если я сама не объявлялась несколько дней. Как мама обсуждала с Ниной покупку квартиры, ремонт, планы на отпуск — а со мной разговоры всегда были короткими и какими-то поверхностными. «Как дела?» — «Нормально». — «Ну и хорошо». Всё.

Как на мой тридцатый день рождения мама позвонила в девять утра, поздравила, поговорила три минуты и сказала: «Ладно, Валюш, мне бежать, Полинку надо из садика забрать». А на Нинин тридцатый — устроила сюрприз, заказала торт, позвала подруг.

Может, я придумываю. Может, я ищу обиду там, где её нет. Может, я просто завидую Нине — как завидовала всю жизнь, только не признавалась себе.

Но вот Маша — Маша-то в чём виновата? Она маленький человек, ей два года, и она не понимает, почему бабушка берёт на руки Полину, а её — нет. Пока не понимает. Скоро начнёт.

Недавно мы снова были у мамы. Полина носилась по квартире, мама за ней — «Зайка, осторожно, не упади, давай бабушка поможет». Маша сидела на диване и смотрела. Просто смотрела. Когда мы ушли, мама даже не обратила внимания.

Я больше не буду навязываться. Не буду просить маму приезжать чаще, не буду подсовывать ей Машу, не буду заставлять изображать то, чего нет. Если за два года она не захотела полюбить мою дочь так же, как Полину, — значит, не захотела. Это её выбор. Пусть и неосознанный, пусть она сама себе в этом не признаётся — но это выбор.

А я буду любить свою Машу за двоих. За себя и за бабушку, которая так и не привыкла.

Иногда вечером, когда Маша засыпает, я сижу рядом с её кроваткой и глажу её по голове. Она сопит, сжимает в кулачке мой палец, и я думаю: ничего, малыш. У тебя есть я. У тебя есть папа. У тебя есть тётя Нина, которая ни в чём не виновата, и Полинка, которая тоже ни в чём не виновата. Просто бабушкино сердце оказалось не резиновое. Или она решила, что оно не резиновое.

А с мамой... с мамой всё будет вежливо и ровно. Без скандалов, без выяснения отношений. Просто — на расстоянии. Том самом расстоянии, которое она сама выбрала. Только теперь и я с этим расстоянием согласилась.