«Какая прелесть, спасибо!» — привычно врала я, принимая в подарок вазу, обклеенную макаронами от свекрови

У моей свекрови, Нины Григорьевны, сердце размером с океан и вкус, который застрял где-то между выставкой поделок в начальной школе и цыганским барокко. Она — человек-праздник, человек-душа, и, к моему огромному сожалению, неутомимая рукодельница. 

Отношения у нас замечательные: она не лезет в нашу семью с советами, с удовольствием сидит с внуками и печет божественные пирожки с капустой. Но у этой медали есть обратная сторона, и она сверкает дешевыми пайетками. 

Нина Григорьевна свято верит, что лучший подарок — это вещь, сделанная своими руками или выбранная с «фантазией». А поскольку фантазия у нее бурная, наш с мужем Димой дом постепенно превращается в кунсткамеру.

Все началось еще со свадьбы. Вместо денег или полезной бытовой техники свекровь торжественно вручила нам огромный сверток. «Дети, это вам! Семейный оберег!» — сияла она. 

Мы с трепетом развернули бумагу и увидели картину полтора метра в ширину. На ней бисером — кривоватым, дешевым китайским бисером — были вышиты два лебедя, плывущие по кислотно-синему озеру. У лебедей были почему-то человеческие глаза, а рамка была золотой и толщиной с руку. 

«Вешайте над кроватью! — скомандовала мама. — Чтобы верность была лебединая!» Мы повесили. На неделю. Потом я соврала, что у меня от бликов бисера болит голова, и мы с облегчением спрятали шедевр за шкаф.

С тех пор каждый праздник превращался для меня в русскую рулетку. На мой день рождения она подарила мне кофточку, которую, по ее словам, «увидела на рынке и сразу поняла — это твоё». Кофточка была из синтетического леопарда с люрексом, а на груди красовалась аппликация в виде огромной розы из красного бархата. 

«Носи на работу, Полечка! Ты же у нас начальник, должна быть яркой!» — напутствовала свекровь. 

Я работаю в банке со строгим дресс-кодом и, представив лицо своего управляющего при виде этого великолепия, нервно хихикнула. Кофточка отправилась в дальний угол шкафа, в отдел «для дачи, когда никто не видит».

На Новый год мы получили набор постельного белья из скользкой синтетики, которая бьется током. Расцветка поражала воображение: огромные, реалистичные доллары на черном фоне. 

«Чтобы деньги водились!» — подмигнула свекровь. Спать на долларах оказалось невозможно: подушка уезжала из-под головы, одеяло сползало, а волосы электризовались так, что утром я была похожа на безумного ученого.

Проблема была не в подарках, а во мне. Я патологически боялась обидеть эту добрую женщину. Каждый раз, разворачивая очередной ужас, я натягивала улыбку и говорила: «Ой, Нина Григорьевна! Какая красота! Как оригинально! Спасибо вам огромное!». 

Дима, мой муж, проблемы не видел. Он спокойно жевал мамин пирожок и советовал мне просто ставить эти вещи на полку перед ее приходом, а потом убирать. «Маме приятно, тебе не сложно. Она же старается, душу вкладывает», — говорил он.

И я ставила. Я стала заложницей своей вежливости. В нашей кладовке образовался настоящий музей странных вещей. 

Катастрофа случилась на пятилетие нашей свадьбы. Нина Григорьевна готовилась заранее. Она звонила и загадочно говорила, что готовит сюрприз, над которым работала три месяца. Я тряслась от ужаса, понимая, что три месяца работы — это не кофточка с рынка, а что-то монументальное.

В день годовщины мы собрали гостей: пришли друзья, моя мама, у которой вкус идеальный, и родственники. В разгар застолья встала свекровь и торжественно объявила, что хочет подарить нам то, что останется в веках. Она достала огромный плоский предмет, завернутый в простыню. Мы с Димой встали. Она сдернула ткань.

В комнате повисла звенящая тишина. Кто-то из гостей поперхнулся оливье. Это был портрет. Наш с Димой портрет маслом на холсте. Нина Григорьевна записалась на курсы живописи для пенсионеров и решила применить навыки на практике. 

На картине мы с мужем сидели на каком-то облаке. Дима был похож на Шрека в костюме-тройке: неестественно широкие плечи, зеленоватый оттенок лица и кривая ухмылка. 

Я же напоминала шальную императрицу после недели запоя: один глаз выше другого, щеки пунцовые, а на голове — корона, которой в реальности у меня, конечно, не было. Вокруг нас летали пухлые амуры с лицами наших котов.

«Ну как?! — сияла свекровь. — Похоже ведь? Я по фотографии рисовала! Смотрите, как я Димочке ямочку на подбородке выписала!»

Моя мама закрыла лицо салфеткой, делая вид, что кашляет. Друзья отвели глаза. Дима стоял красный как рак. А я поняла, что просто физически не могу сказать привычное «Какая красота». Это было чудовищно. Это было уродливо, страшно и смешно одновременно. И если я сейчас это приму и повешу на стену, я буду смотреть на этого «Шрека и Императрицу» каждый день.

«Нина Григорьевна... — выдавила я, чувствуя, как потеют ладони. — Это... очень неожиданно».

«Я знала, что вам понравится! — она уже искала глазами молоток. — Давайте сразу повесим! Вон там, над диваном! В центре!»

«Нет!» — вырвалось у меня слишком громко. Все посмотрели на меня. Свекровь замерла с картиной в руках, улыбка сползла с ее лица.

«Что "нет", Полечка?»

«Мы... мы не можем это повесить, — я начала заикаться, но отступать было некуда. — Нина Григорьевна, вы проделали огромную работу. Правда. Это такой труд. Но... оно не вписывается в наш интерьер. У нас минимализм, серые стены... А картина такая яркая, такая... насыщенная. Она будет конфликтовать с пространством».

Губы свекрови задрожали. «Конфликтовать? Полечка, это же портрет! Это же память! При чем тут интерьер? Ты что, стесняешься?»

Тут вмешался Дима, видя, что я тону. «Мам, просто картина... ну, она очень своеобразная. Мы тут немного не похожи на себя».

«Как не похожи?! — возмутилась художница. — Я каждую черточку вырисовывала! Я душу вложила! А вы... вы нос воротите?!»

В воздухе запахло скандалом. Моя мама попыталась спасти ситуацию, предложив отвезти «экспрессивную» картину на дачу, где есть камин. Но это только подлило масла в огонь. 

Нина Григорьевна всплеснула руками и воскликнула, что мы отправляем ее шедевр в ссылку, к лопатам и граблям, назвала нас черствыми сухарями, ничего не понимающими в искусстве, и заплакала. Тихо, обиженно, как ребенок, чей рисунок выбросили в мусорку.

Мне стало так стыдно, что захотелось провалиться сквозь пол. Я подошла к ней и обняла. «Нина Григорьевна, пожалуйста, не плачьте. Мы вас очень любим. Вы талантливая, вы замечательная. Но у нас с Димой другой вкус. Мы любим простые вещи, скучные. Мы не доросли до вашего творчества».

Она отстранилась, вытирая глаза платком, и вдруг посмотрела на меня очень проницательно. «Вкус у вас другой... А врали мне зачем?»

«Что?» — не поняла я.

«Пять лет врали! — вздохнула она. — Думаете, я не вижу? Вазу с макаронами вы достаете только к моему приходу. Леопардовую кофту ты ни разу не надела. Постельное белье с долларами лежит. Я же не слепая, Поля».

Я замерла. Оказывается, она всё знала. «А зачем тогда дарили?» — тихо спросила я.

«Так вы же хвалили! — воскликнула она совершенно искренне. — Ты же говорила: "Какая прелесть, какая красота!". Я думала, тебе правда нравится! Я думала, ты просто бережешь вещи, жалеешь носить. Я старалась, искала еще краше, еще ярче, чтобы тебя порадовать! А если бы ты сразу сказала: "Мама, мне не нравится леопард, я люблю горошек", я бы тебе горошек искала!».

Мы смотрели друг на друга. Я — с чувством вины за свою ложь во спасение, которая привела к катастрофе. Она — с обидой за потраченные усилия. 

«Простите, — сказала я. — Я боялась вас обидеть. Я думала, что отказ — это грубость». 

«Глупая ты, — вздохнула свекровь. — Грубость — это когда мне в лицо улыбаются, а за спиной мои подарки в кладовку прячут. Я же не для кладовки стараюсь, а для вас».

Вечер был скомкан, но мы наконец-то поговорили честно. Впервые за пять лет. Мы договорились, что картина поедет к Нине Григорьевне домой — она повесит её у себя в спальне и будет любоваться. А насчет будущих праздников решили так: больше никаких сюрпризов для интерьера и одежды. 

Если Нина Григорьевна хочет сделать подарок, она дарит то, что можно съесть или использовать. Еду (ее пироги и соленья мы обожаем), билеты в театр, сертификаты. Свекровь сначала дулась, жалея о нереализованном творческом потенциале и планах задекорировать нам табуретки в технике декупаж, но Дима твердо сказал, что ее торт "Наполеон" — это лучшее искусство в мире, и она смягчилась.

Прошло полгода. На мой день рождения в этом году Нина Григорьевна пришла с маленьким конвертом. «Вот, — сказала она немного сухо. — Сертификат в магазин косметики. Сама выберешь, что тебе надо. А то опять скажешь, что я тебе цвет помады как у клоуна подобрала». Я обняла её, и на этот раз абсолютно искренне, ведь это был лучший подарок. А следом она достала из сумки контейнер с холодцом, зная, как мы его любим.