- Мам, только папе не говори, что я веселился, ладно? А то он расстроится, - попросил меня сын

Я сижу на кухне у родителей и смотрю, как Виталик наряжает ёлку с бабушкой. Он смеётся. Громко, открыто, запрокинув голову. И я понимаю, что не помню, когда последний раз слышала этот смех дома.

Два года назад у Димы умер отец. Инфаркт — быстро, внезапно, без предпосылок. Свёкор был хорошим человеком, и я тоже горевала. Дима тогда плакал у меня на плече, а я гладила его по голове и шептала, что всё будет хорошо, что мы справимся вместе.

Они были очень близки — Дима и его отец. Каждое воскресенье созванивались, раз в месяц ездили вместе на рыбалку, даже когда погода не располагала. Свёкор научил Диму чинить машину, класть плитку, разбираться в электрике — всему тому, чем Дима так гордился.

На нашей свадьбе он произнёс тост, от которого плакали все гости, а потом танцевал со мной и говорил, что счастлив, что у его сына такая жена. Я помню, как Дима смотрел на нас тогда — с такой любовью, с такой гордостью за своего отца. Когда его не стало, я поняла: Дима потерял не просто родителя. Он потерял лучшего друга, наставника, главного человека в своей жизни.

Первые месяцы я делала всё, чтобы Диме было проще. Отменила празднование нашей годовщины, потом дня рождения Димы. На Новый год отвезла Виталика к маме — ему тогда было пять, он не совсем понимал, почему нельзя поставить ёлку, но послушался. Я сидела с Димой в тёмной квартире, держала его за руку и молчала вместе с ним.

Но время шло, а Дима не выздоравливал. Он словно застрял в том декабре, когда ему позвонили из больницы. Ходил по квартире как тень, огрызался на любой вопрос, а по вечерам сидел в кресле и смотрел в стену. Я предлагала сходить к психологу — он отмахивался. Пыталась поговорить — натыкалась на глухую стену.

Раздражение копилось в нём, как вода за плотиной, и выплёскивалось по самым неожиданным поводам. Однажды он накричал на меня за то, что я слишком громко резала овощи. В другой раз — за то, что забыла выключить свет в коридоре. Виталик разлил сок за завтраком, и Дима так грохнул кулаком по столу, что сын потом три дня ел, вцепившись в чашку обеими руками, боясь пошевелиться.

Вечерами Дима сидел с телефоном и листал старые фотографии отца — я видела их отражение в его глазах. А потом закрывался в ванной, и я слышала, как течёт вода, заглушая то ли слёзы, то ли просто тяжёлое дыхание. Он не подпускал меня к этому горю. Нёс его один, но при этом заставлял нести и нас.

— Мне не нужна помощь. Мне нужно, чтобы меня оставили в покое.

— Но прошёл уже год...

— И что? Есть какой-то срок годности на горе? — Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то чудовищное. — Ты не понимаешь. Ты никогда не поймёшь.

После этого разговора я замолчала. Надолго.

Виталик рос тихим. Не потому что таким родился — я помню, каким шумным и весёлым он был раньше. Просто он научился. Научился не бегать по коридору, потому что папа хмурится от топота. Научился не включать громко мультики. Научился прикрывать рот ладошкой, когда смеётся — чтобы папа не услышал и не посмотрел этим своим тяжёлым, осуждающим взглядом.

Однажды его друг Лёша позвал на день рождения — аниматоры, торт, куча детей. Виталик вернулся притихший и какой-то виноватый. Я спросила, понравилось ли ему. Он кивнул, а потом тихо добавил: «Мам, только папе не говори, что я веселился, ладно? А то он расстроится». Ему было шесть лет. Шесть лет — и он уже понимал, что его радость причиняет отцу боль. Я тогда отвернулась к окну, чтобы он не видел ещё и моих слёз. Стояла и думала: что мы делаем? Что мы делаем с нашим ребёнком?

В тот момент что-то во мне сломалось.

Я устала. Устала ходить на цыпочках, говорить шёпотом, извиняться за то, что живу. Наша квартира превратилась в мавзолей, в памятник чужому горю, и мы с Виталиком были заперты в нём, как экспонаты.

Я пыталась — господи, как я пыталась. Подсовывала Диме статьи о горевании, оставляла на видном месте визитки психологов, которые брала в поликлинике. Уговорила его однажды съездить на кладбище вместе — думала, может, ему станет легче. Он простоял у могилы час, не сказав ни слова, а на обратном пути смотрел в окно и не отвечал на мои вопросы. Я предлагала поехать в отпуск, сменить обстановку. Он отказался. Предлагала завести собаку — он любил собак раньше. Отказался. Каждый мой шаг навстречу разбивался о стену, которую он выстроил вокруг себя. И в какой-то момент я поняла: он не хочет выбираться. Ему там, в этой темноте, если не комфортно, то привычно. А мы с сыном остались снаружи — и нам туда нельзя.

Дима вошёл в комнату, когда я разворачивала ёлочные шары.

— Что это? — Его голос был тихим, но я уже знала эту тишину.

— Мы украшаем квартиру. Скоро Новый год.

— Убери.

— Дима...

— Я сказал, убери! — Он схватил коробку и швырнул её об стену. Шары разлетелись осколками по полу. Виталик вскрикнул и спрятался за меня. — Какой Новый год?! Какой праздник?! Моего отца нет, а вы тут... вы...

Он кричал ещё что-то, но я уже не слушала. Я смотрела на сына — на его белое лицо, на трясущиеся губы — и понимала, что это конец.

Дима замолчал. Посмотрел на меня — растерянно, почти испуганно.

— Диана...

— Не сейчас. Я не могу сейчас с тобой разговаривать.

Мы уехали через двадцать минут.

Это было три дня назад. Дима звонил — я не брала трубку. Написал сообщение: «Прости. Приезжай. Поговорим». Я прочитала и отложила телефон.

Мне его жалко. Правда, жалко. Я знаю, что он страдает, что потеря отца — это огромная рана. Но я не врач и не психолог. Я не могу его вылечить, особенно когда он сам не хочет лечиться. А мой сын — мой живой, настоящий, маленький сын — прямо сейчас учится прятать радость, чтобы не расстраивать папу.

Мама подходит ко мне, ставит чашку чая.

— Что будешь делать?

Я смотрю на Виталика. Он повесил шар на ёлку и оборачивается ко мне — проверить, вижу ли я. И улыбается. Просто улыбается, не прикрывая рот рукой.

— Не знаю, мам. Честно — не знаю.

Я люблю Диму. Но я не знаю, как вернуться в тот дом, где нельзя быть счастливой. И тут очень мало, что зависит от меня.