Мама хорошо живёт, но из принципа требует с меня и брата деньги

Двадцать восьмое число. Я знаю это, даже не глядя в календарь. Потому что в животе уже поселилась та самая тяжесть — знакомая, тупая, привычная. Завтра позвонит мама.

Она всегда звонит двадцать девятого. Не тридцатого, не первого. Именно двадцать девятого, будто ставит галочку в ежедневнике: «Напомнить детям». Десять тысяч с меня, десять тысяч с Вадима. Итого двадцать. Каждый месяц, без исключений, без праздников, без скидок.

Я сижу на кухне убитой, но дешёвой съёмной однушки, грею руки о кружку с дешёвым чаем и думаю, что завтра надо будет снова объяснять очевидное. Хотя нет. Не надо. Объяснять бесполезно — я это уже поняла.

Маме пятьдесят лет. Она работает в банковской сфере, получает — я точно не знаю, но по её же обмолвкам — около ста тысяч. У неё трёхкомнатная квартира, оставшаяся от бабушки, полностью обставленная: хорошая мебель, новая стиральная машина, посудомойка, робот-пылесос.

Дача в сорока минутах от города — с баней, теплицей и ровно подстриженным газоном. Летом она ездит в Турцию, зимой — в Карелию, на базу отдыха. Она живёт хорошо. Она живёт лучше, чем я когда-либо жила.

Началось это, когда мне исполнилось восемнадцать. Вадиму тогда было двадцать. Мы оба ещё учились — он на третьем курсе, я только поступила. Мама объявила это буднично, за ужином, как будто сообщала о повышении цен на молоко. Вы уже взрослые, сказала она. Я своё дело сделала. Кормила, одевала, крышу над головой держала. Теперь ваша очередь. Сначала было по три тысячи. Потом по пять. Теперь — по десять.

Мы учились за свой счёт. Вадим работал грузчиком по ночам и ходил на пары днём. Я подрабатывала в кофейне, потом в колл-центре, потом репетитором. Мама не вложила в наше образование ни копейки. Она считала, что восемнадцать лет кормёжки — это и есть её вклад, и с процентами.

Вадим перестал с ней разговаривать два года назад.

Я иногда звоню ему, и мы обсуждаем это — коротко, сухо, как обсуждают хроническую болезнь, которую нельзя вылечить, но можно не трогать лишний раз. В последний раз разговор был такой:

— Ты ей переводишь? — спросила я.

— А разговариваешь?

Пауза. Потом:

— Надь, а о чём? Я пробовал. Ты пробовала. Она не слышит. Я перевожу деньги, потому что так проще. Позвонит скандалить — не отвечу. Не позвонит — ещё лучше. Мне так спокойнее.

Он говорил это ровным голосом, без злости. Злость давно кончилась. 

Вадим тоже снимает квартиру. Тоже откладывает на ипотеку. Тоже считает каждую тысячу. Но он мужчина, он крепче, он привык молчать и делать. А я — я каждый раз надеюсь. Каждый раз думаю: может, в этот раз она услышит. Может, в этот раз я подберу правильные слова.

Правильных слов не существует.

Последний раз я пыталась поговорить с мамой в октябре. Стоял мерзкий дождь, я шла с работы пешком, потому что экономила на автобусе, и мама позвонила на день раньше — двадцать восьмого. Я подумала: может, просто так. Может, спросит, как дела. Может, скажет что-нибудь тёплое.

— Надюш, — сказала она бодрым голосом, — завтра не забудь перевести. А то в прошлый раз задержала на два дня, мне пришлось напоминать.

— Господи, Надя, десять тысяч. Это что, какие-то неподъёмные деньги? Я в твоём возрасте вас двоих тянула и ничего, не жаловалась.

— Ты получаешь в три раза больше меня. У тебя своя квартира. У меня — съёмная. Мам, я не могу себе мясо позволить каждую неделю. Ты понимаешь?

— Ой, начинается. Мясо она не может позволить. А я, значит, могла, когда вас растила? Когда на двух работах пахала? Ты мне должна, Надя. Не за мясо, не за квартиру — за то, что ты вообще есть. Я тебя родила, подняла, в люди вывела. Десять тысяч — это минимум уважения. Если даже этого для матери жалко, тогда я не знаю, какая ты дочь.

Я молчала. Дождь стекал за шиворот. В кармане лежал телефон с банковским приложением, в котором до зарплаты оставалось четырнадцать тысяч. Аренда — двадцать две. Зарплата — тридцать пять. Математика простая, жестокая, не допускающая толкований.

— Значит, найди. Подработай. Ты молодая, здоровая. Крутись. Я крутилась — и ничего.

Она повесила трубку. Я доплелась до дома, сняла мокрые ботинки, села на пол в коридоре и заплакала. Не от обиды — от бессилия. От того, что любовь в нашей семье где-то по дороге превратилась в бухгалтерию. В графу «дебет-кредит». Мама вложила — дети обязаны вернуть. Точка. Никаких эмоций, никаких обстоятельств, никаких «мне тяжело». Только цифры.

Я перевела ей деньги на следующий день. Десять тысяч. Весь оставшийся месяц ела гречку с луком и яйцами. На работе пила бесплатный кофе и таскала из переговорки печенье, которое ставили для клиентов. Мне двадцать шесть лет, у меня высшее образование и постоянная работа, и я ворую печенье на совещаниях, чтобы дотянуть до зарплаты.

А мама в это время выкладывала в «Одноклассниках» фотографии новых штор для дачи. Шторы красивые — льняные, с вышивкой. Она написала под фото: «Наконец-то нашла идеальные! Уют — это главное».

Мне иногда кажется, что она действительно верит в то, что говорит. Что это не жадность и не жестокость, а искренняя, глубокая убеждённость. Она воспитала нас — значит, мы должны. Как кредит. Как ссуда. Восемнадцать лет инвестиций, и вот теперь пошла отдача. Ей не приходит в голову, что дети — это не вклад под проценты. Что любовь — не контракт с графиком платежей.

А может, приходит. Может, она понимает всё прекрасно. Просто ей удобнее не понимать.

Вадим не звонит ей на день рождения. Не приезжает на Новый год. Переводит деньги и молчит. Мама жалуется мне: вот, сын неблагодарный, даже не позвонит.

А я думаю — мам, ты сама этого хотела. Ты сама свела всё к деньгам. Ты сама сказала: нет денег — нет уважения, нет уважения — нечего общаться. Ну вот он и не общается. Деньги есть, общения нет. Всё по твоим правилам.

Зима в этом году ранняя. Ноябрь, а уже минус пятнадцать. Мой пуховик совсем не греет. Я стою на остановке, жду автобус и думаю: в следующем месяце я, наверное, не смогу перевести деньги. Не потому что не хочу — потому что их просто не будет. И тогда мама скажет: значит, ты меня не уважаешь. Значит, нам не о чем разговаривать.

И мы перестанем разговаривать. 

И может быть, это даже будет не так страшно, как я себе это рисую. Вадим уже говорил, что по факту, матери у него нет, есть только кредит, который он платит на её карту. Страшно, но я всё больше проникаюсь мыслью, что и у меня нет матери, только кредит.