Мама не помогала с внуками, потому что хотела "жить для себя", но решила усыновить ребёнка

Мать решила рассказать это в воскресенье, за обедом, между супом и котлетами.

— Я подала заявление на усыновление. Хочу взять ребёнка из детского дома.

Никита отложил вилку. Я продолжала жевать, потому что мне нужна была секунда, чтобы понять, что я только что услышала.

Маме пятьдесят шесть лет. Она живёт одна уже восемь лет, с тех пор как умер отец. Мы с Никитой за эти восемь лет привыкли к одной версии нашей матери: энергичной, самодостаточной, путешествующей, пьющей кофе с подругами, ходящей в театр и повторяющей при каждом удобном случае, что наконец-то живёт для себя.

— Мам, ты сейчас шутишь, что ли? — спросил Никита.

— С чего это ты взял? Я абсолютно серьёзна.

— Но ты же сама говорила, что устала от детей. Что наконец хочешь пожить без обязательств.

— Какие разные? Объясни мне.

Она объяснять не стала. Сказала только, что это её решение и она не обязана перед нами отчитываться. Мол, скажите спасибо, что вообще заранее предупредила.

Разговор покатился под откос быстро, и я в него не влезала. Не потому что мне было всё равно — потому что мне нужно было сначала понять саму себя в этой ситуации.

Я думала о последних нескольких годах.

Когда Артём, мой старший, был маленьким, я несколько раз просила маму посидеть с ним хотя бы на пару часов, пока мы с мужем выдохнем. Мама иногда соглашалась — именно иногда, именно на пару часов, и это преподносилось как большая услуга, за которую нужно быть благодарной. Никакой регулярности, никакого «я возьму его на выходные». Её стандартный ответ был мягким, но твёрдым: я своё отработала, теперь ваша очередь.

Никита прошёл тот же путь, только быстрее и злее. Он принял позицию матери с меньшим пониманием, чем я, но тоже принял. Его дочке сейчас пять, и мама видела её от силы раз в два месяца.

Я сидела за тем воскресным столом и пыталась разобраться, что именно меня цепляет. Не сам факт усыновления — в конце концов, взять ребёнка из детского дома это не плохо, это хорошо. Цепляло что-то другое, и я не могла сразу назвать это словом.

Пока Никита ругался с мамой — он говорил резко, она отвечала всё холоднее, — я смотрела на них обоих и думала. Думала про то, что моя мать всю жизнь говорила нам про право на личное пространство, про усталость, про то, что ей надо жить, а не только обслуживать чужие потребности. И мы приняли это. Мы отступили. Мы перестали просить.

Когда Никита хлопнул дверью и уехал, мы с мамой остались вдвоём.

— Ты тоже считаешь, что я не в своём уме? — спросила она.

— Нет, — сказала я честно. — Я просто не понимаю.

— Чего не понимаешь?

— Почему это разные вещи, мам. Объясни мне по-человечески.

Она помолчала. Потом постаралась как-то объяснить.

— Вы выросли. Когда вы были маленькие, мы давали вам всё, что нужно. Вы выросли и я научила вас справляться самостоятельно. Вы и справляетесь. А у ребёнка в детском доме нет никого, кто поможет и поддержит. 

С одной стороны — что-то в этом есть. Она видит смысл в том, чтобы дать что-то тому, у кого совсем ничего. Вырастить, как растила нас в своё время.

С другой — я думала о Никитиной дочке, которая не понимает, почему бабушка появляется раз в два месяца. О моих детях, которых мама почти не знает. Они не из детского дома, у них есть родители. Но они её кровные внуки, и она сознательно держала дистанцию.

Я так и не смогла ей это сказать вслух. Не потому что боялась, а потому что понимала: это прозвучит как «не бери чужого ребёнка, лучше занимайся нашими». А это нечестно — дети друг другу не конкуренты.

— Растила вас, кормила, в институт вытянула, — сказала она по телефону через неделю. — А выросли — только о себе думаете.

— Мам, я ни о чём тебя не прошу. Я просто не понимаю, как это работает внутри тебя, и не могу сделать вид, что понимаю.

— Значит, и поддержки от тебя не будет.

— Мам, я не против твоего решения. Я не прошу тебя его отменить. Просто я не могу его осознать до конца.

Она повесила трубку.

Теперь звонит раз в две-три недели. Коротко, сухо, по делу. Спрашивает, как дети, я спрашиваю, как она. Про усыновление говорит скупо — документы оформляются, процесс долгий.

С Никитой она почти не разговаривает. Он не звонит, она тоже.

Я застряла посередине и не особенно стараюсь оттуда выбраться. Не потому что мне комфортно — некомфортно. Просто я не знаю, что должна сделать.

Мирить их? Я пыталась один раз, коротко, и поняла, что ни один из них не хочет мириться сейчас. Ей нужно подтверждение, что она права. Ему нужно, чтобы она признала непоследовательность. Ни то, ни другое не произойдёт.

Поддержать маму? Честно — не могу выдать поддержку, которой не чувствую. Я не против её решения, но я его не понимаю. Между «не против» и «поддерживаю» — пространство, в котором я сейчас и живу.

Иногда думаю: может, она права по-своему. Может, её логика — про то, что у нас есть всё, а у того ребёнка нет ничего, — единственная честная. Может, я слишком много думаю о себе и о своих обидах.

А иногда думаю о своём старшем, который в три года каждый раз знакомился с бабушкой заново, потому что она появлялась очень редко, ребёнок успевал её забывать.

Мама собирает документы. Процесс занимает несколько месяцев, может, дольше. Неизвестно, чем закончится и закончится ли.

Я не знаю, каким человеком мне быть в этой истории. Знаю только, что не хочу быть той, кто кричит «это несправедливо», и не хочу быть той, кто делает вид, что всё понятно и всё хорошо.

Что-то среднее. Наверное.