Мама отстригла моей дочке косу, которую та растила четыре года

Я никогда не понимала, что такое коса до пояса. Не потому что не хотела — просто не знала, как это. Мама всегда говорила, что длинные волосы — это грязь, колтуны и лишняя морока. А ещё говорила, что мы — я и Машка — должны быть благодарны, что она вообще нами занимается.

«Буду я тебя, соплю зелёную, ещё слушать», — вот что мы слышали чаще всего. Это касалось всего: от еды до одежды, от подруг до причёсок. Особенно причёсок.

Раз в месяц мама сажала нас на табуретку в ванной и брала ножницы. Не парикмахерские — обычные, канцелярские, которыми резала ткань для своих бесконечных занавесок. Чик-чик-чик — и готово. Коротко, практично, никаких проблем. Маша однажды попробовала возразить, ей тогда было лет восемь. Сказала, что хочет быть как Рапунцель из книжки.

— Рапунцель в башне сидела, делать ей было нечего, — отрезала мама. — А я работаю. Мне некогда твои патлы расчёсывать.

И всё. Разговор окончен. Мы привыкли. Знаете, к чему только не привыкаешь, когда с детства тебе объясняют, что твоё мнение — это что-то вроде писка комара. Раздражает и не имеет значения.

Я выросла. Вышла замуж. Родила Женьку. И знаете что? До сих пор не ношу ничего длиннее каре. Просто не могу. Когда волосы касаются плеч, становится физически некомфортно, будто что-то не так, будто я делаю что-то запретное. Маша оказалась смелее — она отпустила волосы, когда родила Димку. Сказала мне тогда: «Лен, я хочу, чтобы сын видел маму с нормальными волосами. Не как у нас было». Я её поняла. И позавидовала, если честно.

С мамой мы общаемся. Не скажу, что плохо — нормально, если делать скидку на её характер. Раз в месяц созваниваемся, по праздникам видимся. Она нас, наверное, любит. По-своему. Как умеет. Просто умеет она специфически.

Когда Женька родилась, мама приехала в роддом с пелёнками. Хорошими, дорогими. Подержала внучку минуту, сказала: «Вся в тебя, такая же лысая». И уехала. Это было нормально. Это была моя мама.

Женьке сейчас восемь лет, второй класс. Она — полная моя противоположность во всём, что касается внешности. Волосы у неё тёмные, густые, чуть вьющиеся на концах. Она отращивала их с четырёх лет, упорно, несмотря на все неудобства. Я заплетала ей косы каждое утро перед школой. Две косички, одну толстую, хвост с лентой — что попросит. И каждый раз, глядя на неё в зеркало, я думала: вот. Вот так правильно. Пусть хоть у неё будет выбор.

К прошлым каникулам Женькины волосы доходили почти до пояса. Она ими гордилась — это было что-то личное, её достижение. Заколки у неё лежали в специальной коробочке, резинки были рассортированы по цветам. Муж смеялся, называл её «принцесса Рапунцель». Женька сияла.

А потом позвонила мама.

— Алёна, я на пенсию вышла. Хочу внучку забрать на каникулы. Погуляем, пообщаемся. Сколько можно — ребёнок толком бабушку не знает.

Я удивилась. За восемь лет мама ни разу не проявляла особого интереса к Женьке. Занята была, работала. Но вроде хорошо, да? Хочет общаться — пусть общается. Я даже обрадовалась. Подумала — может, на пенсии она помягчеет. Люди же меняются.

Женька поехала без вопросов. Они с бабушкой не особо близки, но ребёнок всему рад — новое место, приключение. Я собрала ей чемодан, положила туда расчёску, любимые резинки, шампунь для длинных волос. Поцеловала и посадила в поезд.

Три дня всё было тихо. Мама прислала пару фотографий — Женька ест мороженое, Женька кормит голубей. Нормально. Я расслабилась.

На четвёртый день позвонила Женька. Я не сразу поняла, что она говорит — рыдала так, что слова распадались на части.

— Мама... мама, забери меня... пожалуйста... забери...

Сердце ухнуло куда-то вниз.

— Женечка, что случилось? Ты упала? Тебе плохо?

— Она... она меня остригла! Все волосы! Все!

Я не поверила. Переспросила. Потом ещё раз.

Оказалось, маме надоело расчёсывать Женьку. Два дня она «мучилась» — её слова — а потом просто взяла и отрезала. Теми же ножницами, наверное. Чик-чик-чик. Под мальчика.

Я ехала к маме три часа. Три часа смотрела в окно и пыталась понять, что я ей скажу. Спокойно, думала я. Надо поговорить спокойно. Она просто не понимает. Она так привыкла. Надо объяснить.

Женька встретила меня в прихожей. Я её не узнала. Вместо моей девочки с косой до пояса стоял какой-то... воробушек. С красными опухшими глазами и неровно обстриженной головой. Она бросилась ко мне и вцепилась так, будто тонула.

А мама вышла из кухни, вытирая руки полотенцем, и сказала:

— Ну наконец-то. Забирай свою истеричку. Двое суток рыдает, сил моих нет. И из-за чего? Из-за волос! Вырастут новые, делов-то.

Вот тут я и поняла, что спокойного разговора не будет.

— Мама, — сказала я, — ты хоть понимаешь, что ты сделала?

— А что я сделала? — она даже не смутилась. — Удобно ребёнку сделала. Ходила, как чучело, колтуны на голове.

— Это не колтуны. Это её волосы. Она их четыре года отращивала. Она тебя просила её стричь?

— Господи, Алёна, ты такая же дурочка, как была. Буду я соплю зелёную ещё слушать! Ребёнок восьмилетний мне тут будет указывать, что делать?

И вот тогда что-то щёлкнуло. Что-то, что я давила в себе лет двадцать пять.

— Нет, — сказала я. — Нет, мама. Ты будешь слушать. Потому что это не твой ребёнок. И это не твои волосы. Ты не имела права.

— Да кто ты такая, чтобы мне указывать?

— Я — её мать. И я говорю тебе: так нельзя. Нельзя было делать это нам с Машкой. Нельзя было решать за нас. Нельзя было затыкать нас каждый раз, когда мы пытались сказать хоть слово. И уж точно нельзя — трогать мою дочь.

Мама смотрела на меня так, будто я ударила её. Может, словами это и было похоже.

— Вон отсюда, — сказала она наконец. — И ноги твоей здесь больше не будет.

— Хорошо, — ответила я. — Пойдём, Женя.

Мы ехали обратно, и Женька молчала. Смотрела в окно, трогала свою голову — привычным жестом, будто искала косу, которой больше не было. Потом вдруг спросила:

— Мама, бабушка меня не любит?

Я хотела соврать. Сказать — любит, просто она такая, она не понимает. Но посмотрела на дочку — на её воробьиную голову, на заплаканные глаза — и не смогла.

— Я не знаю, Женечка. Но я тебя люблю. И твои волосы отрастут. И будут ещё красивее.

— Я не хочу больше к бабушке.

— Хорошо. Не поедешь.

Дома я позвонила Маше. Рассказала всё. Она долго молчала, а потом сказала:

— Лен, ты молодец. Я бы так не смогла.

— Я двадцать пять лет не могла.

— Но смогла же.

Да. Смогла. Мама, конечно, обиделась. Рассказывает всем родственникам, какая я неблагодарная и как я её оскорбила. Мне плевать. Впервые в жизни — совершенно плевать.

Женькины волосы уже отросли до плеч. Она терпеливо ждёт, когда они снова станут длинными. Я заплетаю ей маленькие косички из того, что есть, и каждый раз думаю: больше никогда. Больше никто не решит за неё, какой ей быть.

Потому что она — не сопля зелёная. Она — человек. Маленький, но человек.

И её мнение — имеет значение.