Мама считает, что бабушка просто старенькая, а я уверена, что она намеренно издевается

Не езжу к бабушке уже три месяца. Мать звонит каждую неделю, упрекает, давит на жалость. Не действует. Я приняла решение и не собираюсь его менять. Пусть мама сама разбирается со своей матерью, раз такая понимающая.

Бабушке семьдесят восемь. Живёт одна в двухкомнатной квартире. Здоровье так себе, но ходит сама, соображает нормально, в магазин ездит, с соседками общается. Мама навещает её два раза в неделю – продукты привозит, убирается, готовит. Меня таскала с собой раз в две недели. Таскала, пока я не сказала хватит.

Характер у бабки всегда был тяжёлый. Помню с детства – вечно всем недовольна, критикует, язвит. Мама с отцом развелись, когда мне было десять, бабушка потом годами припоминала матери: "Я говорила, что он никудышный, а ты не слушала". Меня воспитывала в строгости – если приходила к ней, нельзя было бегать, шуметь, трогать её вещи. Всё должно быть по струнке.

Первый раз заметила год назад. Приехали с мамой, она готовить пошла, меня попросила с бабкой посидеть. Я принесла чай, села напротив. Бабушка взяла чашку, попила, потом как-то странно посмотрела на меня и резко дёрнула рукой. Чай разлился на светлую скатерть. Я вскочила, побежала за тряпкой. Бабушка сидела с невинным видом: "Ой, руки совсем не слушаются, старость не радость".

Но я видела её глаза перед тем, как она пролила. Она смотрела прямо на меня. Осознанно. И дёрнула чашку специально.

С того дня я стала наблюдать. И увидела систему.

Бабушка роняла вещи. Тарелки, чашки, вазочки. Всегда когда рядом кто-то был. Всегда так, чтобы разбилось, разлилось, испачкало. Потом разводила руками: "Совсем из рук всё валится". А сама смотрела, как мы убираем осколки, драим пол, и в глазах – удовольствие.

Однажды я принесла ей новый плед – красивый, мягкий, недёшевый. Подарила, она поблагодарила. Через неделю приезжаем – плед в пятнах. Огромные, жирные, въевшиеся.

— Бабушка, что случилось? – спросила я.

— Ой, Ирочка, я суп ела, пролила. Руки трясутся, ничего не могу поделать.

Мама отстирывала. Пятна не отошли. Бабушка смотрела, как она мучается с тазом и порошком, и лицо у неё было умиротворённое.

Дальше – хуже. Мама попросила меня переклеить бабушке обои в коридоре. Я взяла отгул, купила материалы, приехала. Два дня работала. Сделала аккуратно, красиво. Бабушка посмотрела, кивнула: "Неплохо".

Приезжаю через неделю – на новых обоях чёрные полосы. Сверху вниз, как будто кто-то провёл грязными руками специально.

— Это что? – не выдержала я.

— Не знаю, Ирочка. Наверное, когда шкаф двигала, задела чем-то.

Я посмотрела на неё. Она улыбалась мягко, по-бабушкиному. Но глаза были холодные и внимательные. Она ждала моей реакции. Ждала, что я начну злиться или убирать. Я развернулась и вышла.

Мама потом два часа объясняла мне, что бабушка старая, что это болезнь, что надо понимать.

— Мам, это не болезнь, – сказала я. – Она делает это специально.

— Не говори глупости! Зачем ей?

— Чтобы наблюдать, как мы за ней убираем. Чтобы портить то, что мы для неё делаем. Ей это нравится.

— Ира, у неё деменция начинается. Врач говорил.

— Врач сказал "возрастные изменения". Никакого диагноза нет.

Следующий приезд был последней каплей. Я пришла с тортом – у бабушки день рождения. Красивый торт, заказывала специально. Поставила на стол, пошла раздеваться. Вернулась – торт на полу. Коробка раскрыта, торт размазан по линолеуму. Бабушка стоит рядом с невинным лицом.

— Хотела посмотреть, что внутри, а он выскользнул.

Торт был в закрытой коробке. Она открыла коробку, потом как-то умудрилась его выронить и размазать. Случайно такого не сделаешь.

Я посмотрела ей в глаза. Она смотрела в ответ. И улыбалась. Еле заметно, но улыбалась.

— Ирочка, ну не стой, помоги убрать, – сказала мама.

После этого я сказала – всё, больше не поеду. Мама начала давить. Говорила, что я чёрствая, что бабушка скоро умрёт, что я пожалею. Я держалась.

Но мама не унималась. Стала просить приехать "хоть на полчаса". Я согласилась один раз. Зря.

Бабушка приготовилась. Она ждала меня. У неё был план.

Зашла я, поздоровалась. Она попросила принести ей шкатулку с полки. Я принесла. Она открыла, там фотографии. Протянула мне одну – я маленькая, с родителями.

— Помнишь, какая дружная семья была? – сказала она. – А ты теперь такая же, как отец твой. Сбежал от ответственности. И ты сбегаешь.

Я молчала. Она продолжала:

— Мать твоя одна вкалывает. А ты носа не кажешь. Эгоистка. В кого такая выросла?

Мама попыталась вмешаться: "Мам, ну зачем ты". Бабушка не обращала внимания.

— Смотрю на тебя и думаю – ну что за человек вырос? Ни семьи, ни детей, работа непонятная. И бабушку бросила.

Я встала, чтобы уйти. Бабушка схватила шкатулку и резко перевернула. Фотографии посыпались на пол. Она изобразила испуг:

— Ой, руки трясутся совсем!

А сама смотрела на меня и ждала. Что я буду делать? Соберу? Разозлюсь? Наору?

Я просто ушла. Больше не возвращалась.

Мама звонила каждую неделю.

— Ира, приезжай, бабушка плохо себя чувствует.

— Вызови скорую.

— Она просит тебя.

— Не приеду.

— Ну сколько можно обижаться? Она старая, больная!

Вот тогда я сказала прямо:

— Мам, слушай внимательно. Если у бабушки проблемы с головой, если она действительно не отвечает за свои действия – её надо оформлять в специальное учреждение. Она опасна для себя и окружающих. Пусть врачи наблюдают, лечат.

— Что?! Как ты можешь!

— Очень просто. Если человек неосознанно бьёт посуду, портит вещи, пачкает всё вокруг – ему нужен присмотр. Постоянный. Профессиональный. Интернат для таких случаев и существует.

— Ира!

— Но, мама, врачи никаких диагнозов не ставили, верно? Деменции нет. Психических отклонений нет. Она в здравом уме и твёрдой памяти. Значит, всё, что она делает – это её выбор. Её характер. Она намеренно пакостит и получает от этого удовольствие. И раз ты этого не видишь или не хочешь видеть, пусть она тебя изводит. Мне это не нужно.

— Она твоя бабушка!

— Она взрослый человек, который несёт ответственность за свои поступки. Если она выбирает вести себя как вредная старуха – пожалуйста. Но я не обязана это терпеть. Родство не повод глотать её яд.

Мама положила трубку. Не звонила две недели. Потом написала: "Бабушка упала, синяк большой". Я ответила: "Вызови врача". Мама: "Ты бессердечная".

Может быть. Но я устала от этих игр.

Бабушка не больная беспомощная старушка. Она манипулятор, который нашёл идеальное прикрытие – возраст. Можно делать что угодно, а тебя будут жалеть. Можно пакостить, гадить, портить, а виноватыми будут те, кто не хочет это терпеть.

Мама выбрала играть в эту игру. Она оправдывает бабушку, защищает её, убирает за ней. И пусть. Её выбор.

Мой выбор – не участвовать. Не приезжать, не помогать, не вкладываться в человека, который использует мою помощь как повод для очередной пакости.

Мне говорят: "Пожалеешь, когда она умрёт". Не пожалею. Буду жалеть, если потрачу ещё несколько лет на то, чтобы она вытирала об меня ноги и радовалась этому.

Последний раз мама звонила вчера. Сказала, что бабушка разлила борщ на диван. Всю трехлитровую кастрюлю. Специально принесла из кухни в комнату и опрокинула. "Руки не удержали".

— И что ты хочешь от меня услышать? – спросила я.

— Помоги почистить. У меня спина болит, я одна не справлюсь.

— Вызови клининг. Или соседей попроси.

— Ира, ну это же бабушка!

— Вот и разбирайся со своей бабушкой сама. Я закончила с этим цирком.

Положила трубку. Заблокировала на день – пусть остынет.

Сижу, пью кофе. Телефон молчит. Спокойно. Впервые за долгое время – спокойно. Никакого чувства вины. Никаких терзаний.

Бабушка выбрала быть мерзкой. Мама выбрала это терпеть. Я выбрала уйти. Всё честно.

И пусть меня называют чёрствой. Лучше чёрствой и свободной, чем доброй и использованной.