Мама знает, что отец изменяет ей с секретаршей, но вместо развода она купила шубу и записалась на танцы

Мне тридцать семь лет. Я взрослая, состоявшаяся женщина, у меня своя семья, карьера, и я привыкла смотреть на жизнь без розовых очков. 

Но новость о том, что у моего отца, Виктора Сергеевича, которому на минуточку шестьдесят пять, появился роман на стороне, выбила у меня почву из-под ног. 

Папа всегда был образцом семьянина. Строгий, надежный, немного суховатый, но преданный маме, Татьяне Ивановне, с которой они прожили много лет. 

И тут — классика жанра. Секретарша. Молодая, длинноногая, с амбициями. Зовут, кажется, Кристина. Она годится ему в дочки!

Я узнала об этом случайно. Увидела их в кафе, когда заехала пообедать с подругой. Они сидели за дальним столиком, папа держал ее за руку и смотрел на нее так, как на маму не смотрел уже лет двадцать. С обожанием щенка. Я не подошла. Я выбежала оттуда, как ошпаренная, и сутки не находила себе места.

Как сказать маме? Это же убьет ее! У нее давление, сердце. Она всю жизнь ему посвятила.

Через два дня я приехала к родителям. Папа был на работе (или «на работе»). Мама встретила меня, напевая, в новом шелковом халате. На столе стояла ваза с огромным букетом роз.

— Привет, доченька! — прощебетала она. — Смотри, что отец подарил! Просто так! Сказал, настроение хорошее.

Я смотрела на цветы и чувствовала, как к горлу подступает ком. Это были «цветы вины». Я знала это точно.

— Мам, нам надо поговорить, — сказала я, садясь на стул. — Серьезно.

Мама перестала улыбаться. Она села напротив, внимательно посмотрела на меня и вдруг сказала:

— Ты про Кристину?

Я поперхнулась воздухом.

— Ты… ты знаешь?

— Конечно, знаю, — спокойно ответила мама, поправляя прическу. — Я же не слепая. У него пиджак пахнет чужими духами «Шанель». Он стал задерживаться, прятать телефон, поставил пароль. И глаза бегают, как у нашкодившего кота.

— И ты молчишь?! — закричала я. — Мама, почему ты не выгонишь его? Почему не подашь на развод? Он же предал тебя! В шестьдесят пять лет! Это позор!

Мама налила себе чаю, сделала глоток и улыбнулась какой-то странной, мудрой улыбкой.

— Развод? Зачем? Чтобы делить квартиру, дачу, машину, счета? Чтобы остаться одной в старости, с болячками и обидой? Чтобы радовать эту Кристину, освободив ей место? Нет, доченька. Я слишком люблю комфорт.

Я смотрела на нее во все глаза. Моя мама, всегда такая принципиальная, готова терпеть унижение ради квартиры?

— Мам, но это же неуважение! Как ты можешь спать с ним в одной постели?

— А мы и не спим, — хмыкнула она. — У папы теперь «радикулит», он спит в кабинете. Очень удобно. Я храп не слушаю. А насчет уважения… Видишь этот браслет? — она вытянула руку. На запястье сверкало золото с бриллиантами. — Это «компенсация» за прошлую неделю. А шуба в шкафу — за позапрошлую. Папу мучает совесть. Страшно мучает. Он чувствует себя подлецом. И чтобы заглушить это чувство, он стал идеальным мужем.

Она начала загибать пальцы:

— Он починил кран, который тек полгода. Он дал денег на ремонт в ванной, о котором я мечтала пять лет. Он возит меня по выходным в театр, в рестораны. Он пылинки с меня сдувает. Раньше я выпрашивала копейку на парикмахера, а теперь он сам дает карту: «Купи себе что хочешь, Танечка».

— Но он же изменяет! — не унималась я. — Он тратит деньги и на нее!

— Пусть тратит. На нее уходит его зарплата и здоровье. А на меня — его накопления и вина. Кристина молодая, ей нужны эмоции, секс, драйв. А папа уже не мальчик. Ему тяжело. Он там устает, выкладывается, изображает мачо. А домой приходит — тут уют, борщ, жена, которая «ничего не знает» и гладит по головке. Я для него — тихая гавань. А она — шторм. Долго он в шторме не протянет. У него давление скачет.

— Ты ждешь, пока он умрет? — ужаснулась я.

— Нет. Я жду, пока он наиграется. Или пока она его бросит. У Кристины терпение не вечное. Ей нужен муж, а не старик с подагрой. А разводиться папа не будет. Он трус. Он боится потерять налаженный быт, статус «порядочного человека», общественное мнение. Он думает, что он хитрый лис. А на самом деле он — дойная корова. И я его дою. С любовью.

Я слушала ее и не верила. Это был цинизм высшей пробы. Но в то же время… в этом была какая-то железная логика.

— Мам, а тебе не больно?

— Сначала было, — призналась она, и в глазах мелькнула грусть. — Я плакала в подушку. Хотела убить его. А потом подумала: мне 65. Жизнь прошла. Я отдала ему лучшие годы. Неужели я сейчас все разрушу из-за его старческого маразма? Нет. Я возьму свое. Я записалась на танцы. На аргентинское танго. Хожу в бассейн. Учу французский. На его деньги. Я живу, дочь. Впервые за сорок лет я живу для себя, а он обеспечивает этот банкет, думая, что откупается.

В этот момент открылась дверь. Вошел папа. С пакетами из дорогого гастронома.

— Девочки мои! — провозгласил он с порога, немного неестественно бодро. — А я икры купил! И рыбки! Устроим праздник!

Он поцеловал маму в щеку. Виновато заглянул ей в глаза.

— Танечка, ты сегодня прекрасно выглядишь.

Мама улыбнулась ему, приняла пакеты.

— Спасибо, Витя. Ты такой заботливый. Мы с дочей как раз тебя вспоминали. Говорили, какой ты у нас щедрый.

Папа расцвел. Расправил плечи.

— Ну а как же! Для семьи ничего не жалко!

Мы сели ужинать. Я смотрела на отца, который суетился вокруг мамы, подливал чай, шутил, и думала: кто из них жертва? 

Папа, который живет двойной жизнью, изматывая себя ложью и тратами, пытаясь доказать себе, что он еще ого-го? Или мама, которая знает правду, но использует ее как рычаг управления, превратив измену в выгодную сделку?

— Витя, — сказала мама вдруг. — Я тут путевку присмотрела. На три недели. Лечение, воды. Дороговато, конечно…

Папа поперхнулся бутербродом.

— Сколько?

Мама назвала сумму. Папа поморщился, посчитал что-то в уме (видимо, сколько останется на Кристину), но кивнул.

— Конечно, Таня. Здоровье — это святое. Поезжай. Я оплачу.

— Ты золото, — сказала мама и положила ему еще икры.

Я ушла от них со смешанными чувствами. С одной стороны, мне было жаль их обоих. Это не семья, это театр. 

С другой — я восхищалась маминой выдержкой. Она не стала истеричкой, не превратилась в брошенную жену. Она стала режиссером своей старости.

Через полгода папа расстался с Кристиной. Она нашла себе ровесника. Папа пришел домой, пожаловался на сердце, слег с микроинсультом. Мама его выхаживала. Кормила с ложечки, возила по врачам. Без упреков. Без злорадства. — Ну что, нагулялся, казанова? — спросила я ее тихо, когда мы сидели у его кровати.

— Нагулялся, — кивнула мама, поправляя ему одеяло. — Зато теперь он точно никуда не денется. И дача на меня переписана. И машина. Он сам предложил, «на всякий случай». Так спокойнее.

Отец поправился. Теперь он сидит на даче, выращивает розы для мамы и смотрит на нее с собачьей преданностью. Он думает, что она его простила, не зная правды.