Маме помогаю только я, а она всё за моего брата переживает - как он там, бедный?

Мне сорок лет, и я давно перестала обижаться. Обида — это когда ещё ждёшь чего-то, когда внутри теплится надежда, что однажды всё изменится.

У меня не теплится. У меня там ровное, спокойное место, как пустырь после снесённого дома. Был дом — и нет дома. Фундамент зарос, трубы давно срезали. Пусто.

Каждое пятнадцатое число я перевожу маме двенадцать тысяч. Иногда пятнадцать, если знаю, что ей нужны лекарства. Я делаю это ровно с теми же чувствами, с какими оплачиваю коммуналку.

Есть платёж — нужно внести. Не потому что хочется, не потому что сердце велит, а потому что так надо. Квитанция пришла — оплати. Пятнадцатое число наступило — переведи. Кредит. Долг. Обязательство, от которого не отвертеться, потому что я должна.

Данил не должен. Данил никогда не был должен.

Ему тридцать два. Взрослый мужик, широкоплечий, с бородкой, которую он аккуратно подстригает каждое утро. У него хорошая работа, новая машина — уже третья за пять лет — и девушка, с которой он ездит на моря два раза в год.

Он выкладывает фотографии из Турции и Таиланда, мама ставит сердечки и пишет: «Сынок, отдыхай, ты заслужил». Мама, у которой пенсия семнадцать тысяч и больное колено, которая экономит на фруктах и покупает самый дешёвый творог — ставит сердечки под фотографиями сына на фоне бассейна с коктейлем в руке и пишет: «Ты заслужил».

Я не помню, чтобы мама хоть раз написала мне «ты заслужила».

Впрочем, я же сказала — я не обижаюсь. Просто констатирую.

Так было всегда. Данька родился, когда мне было восемь, и мир перевернулся тихо, без скрипа, но навсегда. Мама смотрела на него так, как никогда не смотрела на меня.

Я это не придумываю, не драматизирую — я помню. Помню её глаза, когда она склонялась над кроваткой. В них было что-то такое, от чего у меня, восьмилетней, сжималось в груди, хотя я тогда не могла это назвать словами.

Данька рос, и мир продолжал крутиться вокруг него. Данька получил двойку — мама ходила в школу ругаться с учительницей. Я получила двойку — мама ругалась со мной. Данька подрался — «его спровоцировали». Я поругалась с подругой — «ты сама виновата, не умеешь ладить с людьми». Данька не хотел есть суп — мама варила ему отдельно макароны с сосисками. Я не хотела есть суп — «ешь что дают».

Когда мне было двадцать пять, а Даньке семнадцать, он попросил у мамы денег на новый телефон. Мама тогда ещё работала, но зарплата была небольшая, и она отдала ему почти всю, а сама перехватила у меня до получки

. Я дала. Конечно, дала. Я всегда давала. А через неделю увидела, что Данька купил не просто телефон, а самый дорогой, флагман, потому что «ну а чё, мне же на день рождения подарок». День рождения у него был через два месяца.

Я тогда ещё обижалась. Тогда ещё было больно.

Сейчас мне сорок. Я живу в однокомнатной квартире, работаю, у меня есть кот и маленький балкон, на котором я выращиваю помидоры. Я не бедствую, но и не шикую. Двенадцать-пятнадцать тысяч в месяц маме — это ощутимо. Это отпуск, которого у меня не было три года. Это зимние сапоги, которые я ношу четвёртый сезон. Это мой несостоявшийся абонемент в бассейн, мои несъеденные фрукты, моё нестриженое у хорошего мастера каре.

Мама звонит мне раз в неделю. Разговор длится минут семь-десять, и четыре пятых этого времени она говорит про Данила.

В прошлое воскресенье она позвонила и начала с порога:

— Аллочка, ты Данилу давно звонила? Он не берёт трубку второй день. Может, заболел? Может, случилось что?

— Мам, — сказала я, — он в Сочи. Он сторис выкладывает каждые два часа. С ним всё хорошо.

— Откуда ты знаешь, что хорошо? Может, он там один, может, ему плохо, а он виду не подаёт. Ты же знаешь Даню — он никогда не скажет, если ему тяжело.

Я чуть не рассмеялась. Данил, который никогда не скажет, если ему тяжело. Данил, который ни дня в своей жизни не знал, что такое тяжело, потому что мама подстилала соломку за километр до каждого его падения. Данил, который маме не звонит неделями, не переводит ни копейки, не спрашивает про здоровье, не знает, какие у неё таблетки, когда у неё приём у кардиолога.

Но я не рассмеялась. Сказала: «Хорошо, мам, я напишу ему» — и повесила трубку.

Я не написала ему, конечно. Зачем? Он ответит через три дня односложным «ок» или не ответит вовсе, а маме я скажу, что написала и что всё в порядке. Мама успокоится. До следующего воскресенья.

Однажды, года три назад, я попробовала поговорить с ней. Не знаю, зачем. Наверное, последняя вспышка той самой надежды, которая теперь окончательно погасла.

— Мам, — сказала я, — почему ты никогда не спрашиваешь, как я? Ты всегда только про Данила. Я тоже есть, мам.

Она замолчала на секунду, и я почувствовала, как она растерялась, и у меня внутри шевельнулось что-то — может, сейчас, может, поймёт.

— Алла, ну что ты начинаешь, — сказала она. — Ты взрослая, самостоятельная, у тебя всё хорошо. А Данечке труднее, он мальчик, он ранимый. Тебе ли не знать.

Ранимый. Тридцатилетний мужик с новенькой «Маздой». А я, значит, крепкая. Железная. Алла справится. Алла всегда справляется. Алла не обидится, Алла не уйдёт, Алла переведёт деньги пятнадцатого числа, Алла привезёт продукты, Алла отвезёт к врачу, Алла найдёт лекарства, Алла. Алла. Алла.

Я больше не пыталась говорить.

Три месяца назад у мамы было обострение, давление скакало под двести, я взяла отгул и поехала к ней через полгорода. Сидела рядом, мерила давление каждые полчаса, вызвала врача, съездила в аптеку. Данилу я не звонила. Мама попросила — не тревожь его, у него и так на работе проблемы, зачем волновать.

Через два дня, когда маме стало лучше, Данил выложил фотографию из автосалона. Новые диски на машину. Красивые, литые, блестящие. Мама поставила сердечко.

Я посмотрела на это и ничего не почувствовала. Вообще ничего. Как стена. Как пустырь.

Знаете, я иногда думаю — а вдруг это и есть свобода? Когда ты отпустил ожидание, перестал ждать, что тебя заметят, оценят, скажут спасибо. Когда ты делаешь то, что делаешь, не для благодарности, не для любви, а просто потому что на тебе стоит эта бухгалтерская графа — «расходы, строка: мама». Кредит, который никто не просил брать, но который невозможно не платить. Потому что если не я — то кто? Данил?

Данил не будет. Это знаю я, знает мама, знает, наверное, и сам Данил, хотя его это не мучает. С чего бы? Его не приучили мучиться. Его приучили получать.

А я? Меня приучили отдавать.

Пятнадцатое число. Открываю приложение, набираю сумму, нажимаю «перевести». Двенадцать тысяч. Получатель: мама. Статус: исполнено.

Закрываю приложение. Открываю рабочую таблицу. Впереди ещё целый день, нужно свести квартальный отчёт.

Через полчаса приходит сообщение от мамы: «Аллочка, получила, спасибо. Ты Даниле не звонила? Что-то переживаю за него».

Я кладу телефон экраном вниз, глажу кота по тёплой рыжей спине и возвращаюсь к отчёту.

У меня ещё три строки не сведены. Нужно закончить до обеда. Нужно записать маму к ревматологу на пятницу. Нужно купить ей кальций и омегу. Нужно заехать и забрать зимнее одеяло в чистку.

Нужно. Надо. Должна.

А Данила — не нужно, не надо, не должен.

Ничего нового. Просто пятнадцатое число. Просто ещё один месяц моей жизни, в которой я — строчка в маминой жизни, написанная мелким шрифтом. А Данил — заголовок, крупный, жирный, на самом видном месте.

И знаете что? Я больше не пытаюсь стать заголовком. Мелкий шрифт — так мелкий шрифт. Кредит — так кредит. Главное — вовремя платить. Пятнадцатое число. Исполнено.