Мать изводила нас с братом, а теперь рыдает, что за ней ухаживает чужой человек

Мама позвонила в половине седьмого утра. У нас с Москвой разница пять часов, но ей, конечно, плевать. Ей всегда было плевать на всё, что не касалось её лично.

Я лежала в темноте, смотрела на экран телефона, где высветилось «Мама», и не брала трубку. Рядом заворочался Дима, пробормотал сквозь сон: «Опять?» Я нажала отбой. Перезвоню вечером. Или завтра. Или когда смогу разговаривать с ней без ощущения, что внутри всё сжимается в кулак.

Меня зовут Света, мне тридцать два, и я живу во Владивостоке. Между мной и мамой — почти семь тысяч километров, девять часовых поясов и тридцать два года обид, которые, как выяснилось, не лечатся расстоянием. Расстояние просто делает их тише.

Маму трудно описать коротко. Она не была алкоголичкой, не била нас, не морила голодом. Она делала вещи похуже — она ломала людей словами. У неё был талант находить самое больное место и бить туда с точностью хирурга. Причём она искренне считала, что говорит правду, «для вашего же блага».

Папа ушёл, когда мне было двенадцать, а Виталику — четырнадцать. Вернее, не ушёл — выполз. Как человек выползает из-под завала. Мама устроила такую войну, что он просто физически не мог находиться рядом. Она звонила ему на работу, устраивала сцены при коллегах, написала его матери письмо на четыре страницы о том, какого сына та вырастила. Когда папа окончательно съехал, она переключилась на нас.

Не сразу, конечно. Сначала был период жертвы: «Ваш отец нас бросил, мы никому не нужны, я одна тяну семью». Потом жертва превратилась в прокурора. Всё, что мы делали, было не так. Виталик получил четвёрку — почему не пять. Я надела юбку — слишком короткая, «хочешь, чтобы о тебе думали, что ты шалава?» Мне было тринадцать лет. Тринадцать.

Виталик сбежал первым. После девятого класса объявил, что идёт в колледж. Мама орала три дня. Говорила, что он неудачник, что без высшего образования станет дворником, что он весь в отца. Виталик молча собрал вещи и переехал в общежитие. Ему было шестнадцать. Шестнадцатилетний пацан предпочёл общагу родному дому. Это надо было умудриться.

Я дотерпела до одиннадцатого. Подала документы в университеты в трёх разных городах — всех, что подальше. Поступила в Новосибирск. Мама сказала: «Езжай, раз я тебе не нужна. Вы все в отца — эгоисты».

С папой мы общались тайком. Он звонил на мой мобильный, когда знал, что мамы нет рядом. Однажды она увидела его номер в списке вызовов и устроила скандал, от которого у меня потом два дня болел живот. Просто от нервов. С тех пор папа был записан в моём телефоне как «Аня из класса».

Подруг у мамы не было. Вернее, они появлялись и исчезали. Тётя Наташа с третьего этажа продержалась дольше всех — почти два года. Потом мама и ей сказала что-то такое, после чего люди перестают здороваться в подъезде. Коллеги по работе, соседки, дальние родственники — все проходили один и тот же цикл: сближение, конфликт, разрыв. Мама каждый раз искренне не понимала, что происходит. «Люди неблагодарные,» — говорила она. — «Я к ним со всей душой, а они…»

Мы с Виталиком выросли. Я вышла за Диму, Виталик женился на Кате. Мама, разумеется, была в ярости от обоих наших выборов.

Про Диму она сказала: «Он на тебе женился, потому что сам ничего не стоит. Нормальный мужик на тебя бы не посмотрел». Это она говорила при Диме. За праздничным столом. На нашей свадьбе — маленькой, скромной, куда мы её позвали, потому что всё-таки мама.

Кате досталось не меньше. На первой же встрече мама оценивающе посмотрела на невестку и сказала: «Виталий, ты мог бы найти получше. Впрочем, с твоим колледжем…» Катя — тихая, спокойная Катя, которая работает бухгалтером и печёт лучшие в мире шарлотки — побледнела и вышла из комнаты. Виталик увёл жену и два месяца не разговаривал с мамой. Потом она позвонила, поплакала, сказала, что пошутила. Он начал снова отвечать на звонки, но Катю больше к ней не привозил. И я её прекрасно понимаю.

Мы с Димой перебрались во Владивосток четыре года назад. Ему предложили хорошую работу, мне тоже удалось устроиться. Но если честно — главной причиной было расстояние. Максимальное расстояние, которое можно было поставить между собой и мамой, не покидая страны.

Виталик с Катей остались с мамой в одном городе, но жили так, будто их разделяет океан. Созванивались раз в неделю. Виталик забегал иногда, но один, без Кати и без Мишки, их сына. Мама внука видела от силы раз пять. Она, конечно, обижалась, но обижалась громко и агрессивно, так что каждый разговор превращался в минное поле.

Три месяца назад мама вызвала скорую посреди ночи. Инфаркт. «Обширный», сказал врач Виталику. Потом — шунтирование. Операция прошла нормально, но восстановление долгое, нужен уход, нужна помощь, нужно, чтобы кто-то был рядом.

Виталик позвонил мне в тот же день. Голос у него был такой, как будто он устал ещё до того, как начал говорить.

— Свет, у мамы инфаркт. Она в реанимации.

— Господи. Серьёзно?

— Шунтирование будут делать. Врач говорит, потом месяцы восстановления, нужен постоянный присмотр.

Повисла пауза. Мы оба знали, что сейчас должно прозвучать, но никто не хотел это говорить.

— Давай найдём сиделку, — сказала я наконец. — Хорошую, с медицинским образованием. Скинемся пополам.

— Да, — ответил он. И я услышала в этом коротком «да» такое облегчение, что стало не по себе.

Мы нашли Татьяну Сергеевну — бывшую медсестру, спокойную женщину пятидесяти лет, которая специализировалась на послеоперационном уходе. Недешёвую, но мы не скупились. Это я говорю не для того, чтобы оправдаться. Хотя, может, и для этого тоже.

Мама вышла из больницы и обнаружила, что за ней будет ухаживать чужой человек. Ни дочь, ни сын. Чужой человек.

Она звонит каждый день. Мне — утром, Виталику — вечером. Или наоборот. Плачет. Говорит, что мы её бросили. Что она умирает одна. Что чужая женщина ходит по её квартире и трогает её вещи. Что она не заслужила.

Вчера позвонила мне снова:

— Света, доченька, приезжай. Мне плохо. Я одна совсем, эта Татьяна — чужой человек, разве я для того вас растила, чтобы вы меня на чужих людей бросили?

— Мам, Татьяна Сергеевна — профессионал, она лучше меня за тобой ухаживает. Я через всю страну лететь буду десять часов.

— А ты прилети! Мать после инфаркта, после операции! Или тебе муж твой дороже? Он тебя настраивает, я знаю!

Я стиснула зубы. Даже сейчас. Даже после инфаркта. Даже прося о помощи — она не может не ударить.

— Мам, Дима тут ни при чём. Мне нужно работать. Мы оплачиваем тебе сиделку, мы звоним каждый день. Мы делаем, что можем.

Она заплакала и бросила трубку.

Дима видел моё лицо после разговора. Обнял. Спросил тихо: «Тяжело?» Я кивнула. Тяжело. Но не так, как она думает. Не от чувства вины. От злости. От бессилия. От понимания, что даже сейчас, когда жизнь дала ей самую серьёзную пощёчину, она ничего не поняла. Не поняла, почему дочь живёт за семь тысяч километров. Почему сын, живущий в соседнем районе, не приходит. Почему невестка не хочет слышать её имени. 

Мне не жалко маму. Я много раз проверяла себя — ночью, в тишине, честно, без свидетелей. Залезала глубоко внутрь и искала жалость. Её нет. Есть что-то другое — усталость, может быть. Печаль о том, чего никогда не было. О нормальной семье, о маме, которой можно позвонить и не сжиматься в ожидании удара. Но жалости — нет.

Виталик говорит то же самое. Он однажды признался мне, что когда ему позвонили из больницы, его первая мысль была не «мама умирает», а «теперь придётся общаться чаще». И ему за это стыдно. Но не настолько, чтобы что-то менять.

Мы не плохие дети. Мы — дети, которых вырастила женщина, считавшая своё положение матери правом на жестокость. Она сеяла обиды тридцать лет и искренне удивляется, что пожинает пустоту. Она выгнала из своей жизни мужа, подруг, соседей, сватов — всех, до последнего. И теперь сидит в квартире с нанятой сиделкой и плачет в телефон, что её бросили.

Нет, мама. Тебя не бросили. Ты сама, методично, день за днём, год за годом, отталкивала каждого, кто пытался быть рядом. И когда наконец оттолкнула всех — обнаружила, что вокруг пусто.

Мне тридцать два года. Я живу на краю страны. У меня любящий муж, работа, тихая квартира с видом на бухту. И мама, которая звонит в половине седьмого утра, чтобы спросить, почему я её не люблю.

Я знаю ответ. Но он ей не понравится.