Мать набрала кредитов на "красивую жизнь", сдала свою квартиру чужим людям и приехала жить ко мне

У меня никогда не было мамы в классическом понимании этого слова. У меня была Катя.

— Кристина, ну какая я тебе "мама"? — морщила носик она, когда я, семилетняя, бежала к ней навстречу у школы. — Посмотри на меня! Я молодая, красивая женщина! "Мама" — это какая-то грузная тетка в бигудях. А я — Катя. Мы с тобой подружки, поняла?

Кате было двадцать пять, когда я пошла в первый класс. Сейчас ей сорок восемь, но она по-прежнему считает себя "девчонкой". Я, Кристина, в свои тридцать, ощущаю себя на все пятьдесят. Потому что всю сознательную жизнь я была взрослой в нашей паре.

Катя всегда жила "на разрыв аорты". Романы, драмы, импульсивные покупки, путешествия на последние деньги. Я росла как трава в поле: сама варила макароны, сама делала уроки, сама утешала Катю, когда очередной "мужчина всей жизни" оказывался подлецом.

Два года назад я совершила невозможное. Я купила квартиру. Маленькую студию в 25 квадратных метров, в ипотеку, на окраине, но СВОЮ. Это был мой бункер. Мое убежище от хаоса, который всегда окружал маму. Я сделала там ремонт: белые стены, минимум мебели, идеальная чистота. Я наслаждалась тишиной и тем, что никто не врывается ко мне в три ночи с бутылкой вина и рыданиями.

Катя жила в нашей старой "трешке" в центре, которая досталась ей от бабушки. Квартира была "убитая", захламленная вещами Кати (она шопоголик), с вечно текущими кранами, на починку которых у "девочки" не было денег.

— Кристюша, привет! — голос был звенящий, восторженный. — У меня новости! Я решила изменить жизнь! Полная перезагрузка!

Я напряглась. "Перезагрузка" обычно означала, что Катя вляпалась в неприятности.

— Что случилось?

— Я записалась на курсы "Богиня в тебе"! Это потрясающе! Нам сказали, что нужно избавляться от старого, чтобы пришло новое. И еще я хочу сделать круговую подтяжку. Я нашла хирурга, он гений!

— Подтяжка стоит огромных денег. У тебя долг по коммуналке сто тысяч.

— Ой, ну что ты за зануда! — фыркнула она. — Деньги — это энергия! Они приходят, когда ты открыта миру! Короче, мне нужно полмиллиона. Я возьму кредит.

— Тебе не дадут кредит, у тебя плохая история.

— Уже дали! — победно заявила она. — В микрозаймах, под залог... ну, неважно. В общем, я делаю операцию! А потом лечу на Бали на ретрит!

Я схватилась за голову.

— Микрозаймы?! Ты с ума сошла? Ты останешься без квартиры!

— Не каркай! Я все придумала. У меня гениальный бизнес-план.

Я бросила трубку. Я не могла это слушать. Я знала, что разгребать последствия придется мне.

На пороге стояла мама. С тремя огромными чемоданами, клеткой с попугаем (которого она завела неделю назад) и фикусом в горшке. Лицо у нее было в бинтах (после операции), но глаза сияли безумным блеском.

— Сюрприз! — прошепелявила она сквозь отеки. — Принимай постояльца!

Я стояла в дверях, не давая ей пройти.

— В смысле — постояльца? Что происходит?

— Ну, я же говорила про бизнес-план! — она попыталась вкатить чемодан мне по ногам. — Я сдала трешку!

— Что?!

— Сдала! Нашла шикарных жильцов, бригада строителей из ближнего зарубежья. Они платят 60 тысяч в месяц плюс коммуналка! Этими деньгами я буду гасить кредит за операцию и поездку на Бали. А жить буду у тебя!

У меня потемнело в глазах.

— Жить у меня? — тихо переспросила я. — В студии 25 метров? Где одна кровать?

— Ой, да ладно! Мы же девочки! — отмахнулась она. — Поместимся! Ты на диванчике, я на кровати (мне после операции покой нужен). Веселее будет! Будем болтать, вино пить, я тебе про ретрит расскажу!

— Нет, — сказала я.

— Нет, ты не будешь здесь жить. Я не пущу тебя.

Мама замерла. Ее глаза под бинтами округлились.

— Кристина, ты шутишь? Я уже сдала квартиру! Там люди! Я взяла предоплату и потратила ее на билеты! Мне некуда идти!

— Это твои проблемы. Ты не спросила меня. Ты поставила меня перед фактом. Я живу одна. Мне нужно личное пространство. Я работаю дома. Куда я дену тебя, попугая и фикус?!

— Ты выгоняешь мать на улицу?! — взвизгнула она. — Родную мать, после операции?! Бессердечная дрянь! Я тебя рожала, ночей не спала!

— Ты спала. Ты отлично спала, пока я в пять лет сама себе грела молоко. Ты не можешь жить здесь. У меня здесь все рассчитано на одного. И я не хочу превращать свою жизнь в твой очередной балаган.

— Я вызову полицию! — пригрозила она. — Я прописана... А, нет, я там прописана. Но я твоя мать! По закону ты обязана меня содержать!

— По закону — нетрудоспособную и нуждающуюся. Ты трудоспособна (когда хочешь) и сама создала себе нужду, взяв кредит на пластику.

— Кристина, — она сменила гнев на милость, пустила слезу. — Ну пожалуйста. Ну на месяц. Пока я на Бали не улечу. Ну куда мне деваться? Денег нет ни копейки, все в кредиты ушло.

Я смотрела на нее и чувствовала, как внутри меня умирает последняя надежда на то, что у меня когда-нибудь будет нормальная мама. Передо мной стоял инфантильный, эгоистичный подросток в теле взрослой женщины, который уверен, что я — ее вечная страховочная сетка.

— Деньги уже потрачены! Я купила билеты и... ну, шоппинг был, — призналась она.

— Тогда отменяй Бали. Возвращай билеты. Расторгай договор с жильцами.

— Я не могу! Там неустойка! Кристина, ну не будь стервой! Мы же подружки!

— Мы не подружки. Я твоя дочь. И я устала быть твоей мамой.

Я выставила чемодан, который она успела пропихнуть в коридор, обратно на лестничную клетку.

— Уходи.

— Будь ты проклята! — заорала она на весь подъезд. — Эгоистка! Вся в отца! Чтоб тебе так же твои дети в старости стакан воды не подали!

Я закрыла дверь. Повернула два замка. Спозла по двери на пол и разрыдалась.

Слышала, как она еще минут десять колотила в дверь, кричала, пинала коврик. Потом попугай в клетке что-то прокричал, и наступила тишина. Лифт уехал.

Вечером мне позвонила тетя Люда, мамина сестра (с которой мы редко общаемся).

— Кристина, ты что творишь? — начала она без приветствия. — Мать приехала ко мне, вся в слезах, в бинтах! Говорит, ты ее избила и выгнала!

— Неважно! Как ты могла не пустить мать? Она спит у меня на раскладушке на кухне! У меня трое детей, нам тесно! А ты одна в целой квартире жируешь!

— Пусть снимает квартиру, — устало ответила я. — Она сдала свою трешку. Деньги у нее были. Может и отель себе позволить, тем более она скоро на Бали улетит, уж явно не бедствует.

— Она сказала, что ты у нее деньги украла! — выдала тетя.

Я рассмеялась. Истерически. Сколько можно слушать этот бред?

— Конечно. Украла. Тетя Люда, вы же знаете Катю. Если вы хотите ее терпеть — терпите. Я — пас.

Я заблокировала всех родственников, которые начали писать мне гневные сообщения.

Прошел месяц.

Мать все-таки улетела на Бали (видимо, заняла еще у кого-то). В соцсети она постит фото с пляжа с подписями: "Очищаюсь от токсичных людей", "Дочь предала, но Вселенная меня бережет".

Ее квартира в центре превратилась в общежитие. Соседи звонили мне (мой телефон был у старшей по дому), жаловались, что строители устроили там потоп и шумят. Я ответила, что не имею к этой квартире никакого отношения, собственник — Екатерина Валерьевна, звоните ей на Бали.

Но я сменила замки (на всякий случай) и поставила видеоглазок. И я готовлюсь продавать студию. Хочу купить квартиру в другом районе, а лучше — в другом городе. Чтобы она меня не нашла.

Потому что я поняла одну страшную вещь: спасая утопающего, который топит тебя специально, ты не герой. Ты просто следующая жертва.

Вчера я смотрела на себя в зеркало. У меня появились первые морщинки у глаз. Но я улыбнулась. Потому что это морщинки от моих собственных переживаний, а не от маминых истерик. И сегодня вечером я буду пить чай в тишине. И это — самое большое счастье.