- Мать в первую очередь должна думать о детях. А не о своих хотелках, - орала сестра

Я всегда думала, что знаю свою сестру. Всё-таки тридцать лет бок о бок — сначала в детской комнате, потом по телефону, потом в семейных чатах. Думала, что Женька выросла. Оказалось — просто научилась лучше прятать.

В детстве она была невыносимой. Не в том смысле, что дралась или врала — нет, Женя была другой. Она искренне верила, что мир ей должен. Родители должны купить новый рюкзак, потому что у Насти из класса такой. Мама должна отпустить на дискотеку, потому что все идут. Папа должен дать денег на выпускной, даже если их нет.

Помню, как в седьмом классе Женька захотела джинсы определённой марки. Не просто джинсы — а именно те, с вышивкой на кармане, которые стоили как половина маминой зарплаты. Мама объясняла, что не может, что нужно заплатить за квартиру, купить продукты, отложить на зимние сапоги нам обеим. Женя молчала три дня. Просто не разговаривала — ни с кем. Ходила мимо мамы как мимо пустого места. Мама сдалась, заняла у соседки, купила эти чёртовы джинсы. Женька надела их два раза и забросила в шкаф. А мама потом три месяца отдавала долг.

Родители старались. Мама подрабатывала по вечерам — шила на заказ, портила глаза над чужими платьями и шторами. Папа брал сверхурочные на заводе, приходил в десять вечера серый от усталости. Мы жили небогато, но нормально — одеты, обуты, накормлены, на кружки хватало. Женю это не устраивало. Ей всегда было мало.

Я помню, как она кричала на маму из-за какой-то куртки. Ей было шестнадцать, мне четырнадцать. Мама стояла в коридоре, бледная, а Женька орала, что в этой семье её никто не любит. Я тогда заплакала от обиды — за маму, за папу, за нас всех. Но промолчала.

Папа умер семь лет назад. Сердце — подвело внезапно, на работе. Мама осталась одна, в пятьдесят один. Мы с Женей уже жили отдельно, помогали как могли. Точнее, я помогала — привозила продукты, звонила каждый день, забирала к себе на выходные. Женя звонила раз в неделю, заезжала по праздникам. Но маме хватало и этого — она никогда не требовала, не жаловалась. Радовалась любому вниманию. Говорила: «Вы живите, девочки, у вас свои семьи, не думайте обо мне».

Потом мы выросли. Обе вышли замуж, обе взяли ипотеки, обе работаем. Живём в разных районах, но в одном городе. Созваниваемся, встречаемся на праздниках. Женька вроде успокоилась — перестала закатывать истерики, перестала требовать. Я решила, что материнство её изменило, что ответственность научила ценить то, что есть. Я ошибалась. Она просто ждала повода.

Полгода назад повод появился.

Мамина тётя, которую мы видели раза три в жизни, умерла и оставила маме однокомнатную квартиру в другом городе. Маленькую, старую, в хрущёвке. Мама решила продавать — зачем ей жильё за пятьсот километров?

Продала за полтора миллиона. По меркам столицы — смешные деньги. По маминым меркам — целое состояние.

Мама позвонила мне вечером, голос счастливый:

— Лизок, я решила. Сделаю наконец зубы — сколько можно мучиться? И на море хочу. Я же ни разу в жизни не была в нормальном отпуске. Как думаешь?

Я чуть не расплакалась. Маме пятьдесят восемь. Она всю жизнь работала, всю жизнь откладывала на нас, всю жизнь терпела. С зубами у неё проблема давно, они крошатся, эмаль стачивается, мучение сплошное.

— Мам, конечно! Это твои деньги. Делай, как хочешь!

Я правда так думала. И сейчас думаю.

Я помню, как мама мечтала о море. Ещё когда мы были маленькими, она вырезала картинки из журналов — пальмы, белый песок, голубая вода. Приклеивала на холодильник, говорила: «Вот выйдете замуж, накоплю денег и поеду». Мы выросли, вышли замуж. Деньги уходили на лекарства, на помощь нам, на ремонт старой квартиры. Картинки на холодильнике выцвели и пожелтели. Мама их так и не сняла.

А потом позвонила Женя.

Я не слышала их разговор с мамой, но результат увидела на следующий день. Мама приехала ко мне, села на кухне и заплакала. Оказалось, Женька устроила ей скандал. Кричала, что мать эгоистка, что нормальные родители думают о детях, что ей эти деньги нужнее — у них ремонт, у них кредит, у них планы.

У нас тоже ипотека. У нас тоже ремонт. Но мне в голову не пришло считать мамины деньги.

Мама сидела на моей кухне, такая маленькая и потерянная, что сердце сжималось. Руки дрожали, когда она держала чашку с чаем. Всё повторяла: «Может, я и правда эгоистка? Может, надо было сначала спросить?» Я смотрела на неё — на женщину, которая пятнадцать лет носила один зимний пуховки, чтобы купить нам с Женькой новые куртки каждый сезон. Которая отдала нам свою молодость, здоровье, все силы. И теперь она сидит и извиняется за то, что захотела вылечить зубы.

Я пыталась поговорить с Женей. Написала ей вечером, попросила встретиться. Она приехала злая, в глазах — лёд.

— Жень, ну ты чего? Мама всю жизнь на нас пахала. Неужели она не имеет права...

— Какое право, Лиза? — она перебила меня. — Она мать. Мать в первую очередь должна думать о детях. А не о своих хотелках.

— Хотелках? Ей зубы лечить надо! Она мучается!

— А мне ремонт делать надо. Я тоже мучаюсь. Но я, видимо, никто.

Разговора не получилось. Женя ушла, хлопнув дверью.

С тех пор она не звонит маме. Не отвечает на сообщения. На дни рождения — тишина. Мама пишет ей каждую неделю: «Как дела? Как внуки?» В ответ — ничего.

Зубы мама сделала. Съездила на море — в Сочи, на десять дней. Выложила фотографии: счастливая, загорелая, с бокалом вина на набережной. Я плакала, когда смотрела. От радости за неё и от злости на сестру.

Она рассказывала мне потом, как впервые в жизни плавала в море. Как солёная вода держала её, и она лежала на спине, смотрела в небо и ревела от счастья. Как ела свежие фрукты на завтрак, как гуляла по набережной вечером, слушала музыку уличных музыкантов. Ей пятьдесят восемь лет, и это был её первый настоящий отпуск. Первый раз, когда она потратила деньги на себя, не чувствуя вины. Хотя нет — вину она всё равно чувствовала. Из-за Женьки.

Женя эти фотографии тоже видела. Написала мне потом:

— Хорошо ей, да? Отдыхает. А то, что у дочери душа болит — плевать.

Я не выдержала:

— У тебя душа болит, потому что тебе денег не дали. Это не душа. Это жадность.

Она заблокировала меня в тот же вечер.

Прошло четыре месяца. Мы не общаемся. Мама до сих пор плачет иногда — скучает по внукам, по Женьке. Я утешаю как могу, но что тут скажешь? Что её дочь выросла потребителем? Что тридцать лет любви и жертв ничего не значат, если в конце не дать денег?

Мне противно. Не злость — именно отвращение. Я смотрю на наши детские фотографии, где мы с Женькой обнимаемся, и не узнаю её. Может, она всегда такой была, а я просто не хотела видеть.

Иногда я думаю: а если бы мама отдала ей эти деньги? Женя бы успокоилась? Наверное. До следующего раза. До следующего «ты должна».

Мама недавно сказала:

— Может, я неправильно поступила? Может, надо было поделить?

— Нет, мам. Ты поступила правильно. Это были твои деньги. Твоя жизнь. Ты ничего никому не должна.

Она кивнула, но я видела — не верит. До сих пор чувствует себя виноватой. А Женя сидит в своей квартире, обиженная на весь мир, и ждёт, что мы приползём извиняться.

Не дождётся.