Меня мама дёргает по любому вопросу, а к брату ни за что не обратится, он же занятой человек

Мама звонит в половине восьмого утра. Я ещё не допила кофе, ещё не проснулась толком, а на экране уже её имя.

— Женечка, ты сегодня сможешь? Мне к двум на процедуры.

— Смогу, — говорю я, хотя на работе завал, хотя я вчера легла в час ночи, потому что доделывала проект. — Заеду в половине первого.

Вешаю трубку и смотрю на свою однушку. Двадцать восемь квадратов, за которые я плачу двадцать семь тысяч в месяц. Ипотека на двадцать лет. Мне тридцать два, и если всё пойдёт по плану, последний платёж я внесу в пятьдесят два. Если пойдёт по плану.

Квартира досталась мне в черновой отделке — так дешевле. Первые три месяца я жила с голыми бетонными стенами, потому что на ремонт денег не было. Спала на надувном матрасе, готовила на электрической плитке. Мама тогда приехала посмотреть и сказала: «Ну ничего, зато своё». А потом добавила, что у Кирилла с Леной, конечно, квартира получше, но им родители Лены помогали. Как будто это что-то объясняло. Как будто мне от этого должно было стать легче.

Я люблю маму. Правда люблю. Когда она заболела три месяца назад, я испугалась так, что самой стало плохо. Сама записала её ко всем врачам, сама возила на обследования, сама разбиралась в назначениях. Это нормально, это правильно — помогать родителям, когда они болеют. Я не жалуюсь.

Кирилл старше меня на четыре года. Он женат на Лене уже шесть лет, они живут в хорошей двушке в новом районе, ездят в отпуск два раза в год. Кирилл работает в IT, получает раза в три больше меня. У Лены гибкий график, она часто дома.

Я не завидую. Ну, почти не завидую. Просто иногда мне кажется, что мы с братом живём в разных реальностях.

Так было всегда, сколько себя помню. В детстве Кирилл разбил мамину любимую вазу — ту самую, чешского стекла, которую бабушка подарила на свадьбу. Мама погладила его по голове и сказала: «Ничего, сынок, бывает». А когда я в десять лет случайно порвала тюлевую занавеску, играя в комнате, мама не разговаривала со мной три дня. Потом, конечно, простила, но я до сих пор помню это ощущение — что я сделала что-то непоправимое, что я плохая, что я подвела. Кирилл никогда ничего не подводил. Он просто был — и этого хватало.

Мама звонит мне, когда у неё ломается кран. Когда нужно отвезти кота к ветеринару. Когда не работает интернет. Когда болит спина, и нужно сходить в аптеку. Когда приходит непонятная квитанция. Когда нужно помочь разобраться с госуслугами.

На мамин юбилей в прошлом году — шестьдесят пять лет — я готовилась за месяц. Заказала торт, украсила её квартиру шариками, позвала соседок, с которыми она дружит. Приготовила салаты, накрыла стол. Кирилл с Леной приехали к пяти, подарили набор кастрюль и уехали в восемь — у Лены болела голова. Мама потом ещё полгода рассказывала соседкам, какой внимательный у неё сын, приехал поздравить, такой занятой, а время нашёл. Про меня не рассказывала ничего. Видимо, это было само собой разумеющимся.

После процедур мы сидим в больничном коридоре, ждём результаты. Мама бледная, уставшая, и мне её жалко. Конечно, жалко.

Здесь пахнет хлоркой и чем-то сладковатым — то ли лекарствами, то ли освежителем воздуха. На стене напротив висит плакат о вреде курения, пожелтевший по краям. Мы сидим на жёстких пластиковых стульях, они скреплены между собой железной рамой, и каждый раз, когда мама шевелится, всё сиденье вздрагивает.

— Мам, — говорю осторожно, — может, в следующий раз Кирилл тебя отвезёт? У меня на работе сейчас сложный период...

Мама смотрит на меня так, будто я предложила что-то невозможное.

— Женя, ты что? Кирилл работает. Он же начальник отдела! У него очень много дел.

— У меня тоже работа. И ипотека.

— Это другое, — мама машет рукой. — Ты же одна живёшь, тебе проще. А у Кирилла семья, обязанности, ещё и работа ответственная.

Я молчу. Считаю трещины на потолке. Их семь.

Вечером я набираю Кирилла. Мама не узнает, думаю я. Просто поговорю с братом, попрошу помочь.

— Привет, Жень, — голос у него бодрый, довольный. — Как дела?

— А что с мамой?

Он не знает. Три месяца она болеет, и он не знает.

— Она болеет. Уже три месяца. Я вожу её на процедуры, но мне тяжело совмещать с работой. Может, ты бы мог иногда...

— Подожди, — перебивает он. — Что значит болеет? Почему мне никто не сказал?

— Потому что мама не хочет тебя беспокоить.

— Но это же... — он замолкает. — Ладно, я понял. Давай созвонимся на выходных, обсудим.

На выходных. Обсудим.

— Кирилл, мне нужна помощь сейчас. Завтра её снова нужно везти в больницу, а у меня...

— Жень, завтра никак. У меня работы по маковку. Но я обязательно подключусь, честно. Ты пока справляешься же?

Справляюсь.

Я не стала уточнять, что у меня тоже работа, но три месяца я кручусь, как уж на сковородке, чтобы и маме помочь, и работу свою сделать, потому что оставаться без работы мне вообще никак нельзя. Я справляюсь.

Мама звонит через час. Голос дрожит.

— Женя, ты звонила Кириллу?!

— Я же просила! Зачем ты его втягиваешь? Ему некогда, у него работа, семейная жизнь!

— А у меня что? — я срываюсь. Впервые за долгое время. — У меня нет жизни? Я пашу на ипотеку, я вожу тебя по врачам, я решаю все твои проблемы! А Кирилл — что? У него семья, поэтому ему можно ничего не делать?

Мама молчит. Потом говорит холодно:

— Если тебе так тяжело, можешь не помогать. Я сама справлюсь. Не надо никого беспокоить, я всё сама.

— Мам, я не об этом...

— Я всё поняла, Женя. Спокойной ночи.

Короткие гудки.

Я сижу на кухне своей однушки. Той, за которую плачу двадцать семь тысяч. Той, которая казалась победой, когда я подписывала документы. Своя квартира в тридцать лет — разве не здорово?

За окном темнеет. Завтра в половине первого я поеду к маме. Отвезу её в больницу. Потом вернусь на работу и буду доделывать проект до ночи.

Кирилл позвонит на выходных. Или не позвонит.

Мама будет обижаться день или два, потом снова начнёт звонить как ни в чём не бывало.

Я буду справляться. Потому что всегда справляюсь.

Только иногда мне хочется, чтобы кто-нибудь спросил, как справляюсь я.