Мне на свадьбу отец подарил 50 000, а дочери, которая его знать не желала, квартиру

Я всегда знала, что где-то есть Вика. Папа никогда не скрывал — у него была первая семья, дочь, развод. Мне было лет шесть, когда я впервые спросила про фотографию девочки в старом альбоме. Папа объяснил просто: это твоя старшая сестра, она живёт с мамой в другом городе.

Потом я взрослела, и история обрастала деталями. Развод случился за два года до того, как папа познакомился с моей мамой. Никакой измены, никакой драмы с «увёл из семьи» — просто не сложилось. Папа хотел видеться с Викой, звонил, приезжал, но бывшая жена встала стеной.

Помню, как однажды в детстве подслушала разговор родителей на кухне.

— Она опять не дала трубку, — сказал папа. — Говорит, Вика не хочет. Восемь лет ребёнку, какое «не хочет»?

— Может, попозже, когда подрастёт... — мама говорила тихо, осторожно.

— Я уже три года жду это «попозже».

Я тогда не очень поняла, почему папа такой грустный. Поняла позже.

Алименты он платил исправно, даже больше, чем по суду — добровольно увеличил сумму, когда Вика пошла в школу, потом ещё раз, когда в старшие классы. Мама иногда ворчала, что мы сами не шикуем, но папа был непреклонен: «Это мой ребёнок, я обязан».

Я помню, как на каждый Викин день рождения папа становился тихим и задумчивым. Он покупал подарок — всегда покупал — и отправлял по почте. Ни разу не получил ответа. Ни «спасибо», ни «получила», ни даже «не присылай больше». Просто тишина.

Мама однажды мягко предложила: может, хватит? Зачем себя мучить? Папа посмотрел на неё так, будто она предложила что-то чудовищное. «Она должна знать, что я помню», — сказал он. Я стояла в дверях со стаканом сока и думала: а я? Есть же ещё и я! Странная детская ревность, которую я тогда не умела назвать словами.

Вика выросла. Ей исполнилось восемнадцать, алименты закончились, папа написал ей в социальных сетях — напрямую, уже без посредников. Она не ответила. Он пробовал ещё несколько раз, потом перестал.

— Не хочет — её право, — сказал он тогда. — Я своё дело сделал, дверь открыта.

Дверь так и осталась открытой — с его стороны.

Я тем временем жила свою жизнь. Школа, институт, работа. Встретила Костю, влюбилась по уши, через два года свадьба. На свадьбу папа подарил нам конверт — пятьдесят тысяч рублей. Мы были благодарны, честно. Сложили к нашим накоплениям, продолжили откладывать на квартиру.

Когда родился Тёмка, стало труднее. Съёмная однушка, я в декрете, Костя пашет за двоих. Ничего, справляемся. Не жалуемся — сами выбрали, сами строим. Мама помогает с внуком, папа подкидывает денег на памперсы. Нормальная жизнь, нормальная семья.

Костя говорит: ещё немного, ещё чуть-чуть, накопим на первый взнос, возьмём ипотеку, и будет своё. Своё. Это слово я повторяю как мантру, когда в три часа ночи укачиваю сына в чужих стенах. Мы никогда не просили у родителей денег на квартиру. Даже мысли такой не возникало — взрослые люди, сами справимся.

А потом, два месяца назад, папа как бы между прочим сообщил новость.

— Вика замуж вышла, представляешь. Сама написала. Пригласила на свадьбу.

Я удивилась, порадовалась — надо же, лёд тронулся. Папа ездил на свадьбу в другой город, вернулся странно воодушевлённый. Рассказывал про Вику, про её мужа, про то, что она похожа на него в молодости. Я слушала и думала: хорошо, что они наконец нашли общий язык. Он долго к этому шёл.

А вчера я узнала про квартиру.

Случайно. Мама обмолвилась, не подумав. Однокомнатная квартира в Викином городе — подарок на свадьбу от папы.

Я сначала не поверила. Переспросила.

— Ну да, — мама замялась. — Он давно откладывал. Хотел... компенсировать.

Компенсировать.

Я потом уточнила у мамы — осторожно, боясь услышать ответ. Сколько? Мама назвала сумму. Два с половиной миллиона. Небольшая однушка на окраине, но в новом доме, с ремонтом. Папа копил эти деньги параллельно — пока я росла, взрослела, выходила замуж, рожала внука. Копил не для меня.

Вечером я позвонила папе. Голос у меня дрожал, хотя я старалась держаться спокойно.

— Пап, это правда? Ты Вике квартиру подарил?

Пауза. Вздох.

— Лена, ты пойми...

— Да или нет?

— Да.

Я помолчала, собираясь с мыслями. На кухне Тёмка захныкал, Костя пошёл к нему.

— Мне на свадьбу — пятьдесят тысяч. Ей — квартира. Папа, я не понимаю.

— Ты выросла со мной. Ты знала, что я тебя люблю. А Вика... — он снова вздохнул. — Вика много лет думала, что отцу на неё плевать. Её мать ей такое про меня рассказывала... Я хотел показать, что это не так. Что я всегда о ней помнил.

— Ты платил алименты. Ты хотел общаться. Присылал подарки. Всегда был доступен для неё. Это она не хотела общаться.

— Она была ребёнком, Лена. Её настроили.

— А когда ей стало восемнадцать? Двадцать? Двадцать пять? Она же и тогда тебя знать не хотела. Это уже был её выбор.

— Лена...

— И вот сейчас ты её за этот выбор награждаешь квартирой? А меня за то, что я любила тебя всю жизнь — конвертом?

Папа долго молчал.

— Ты всё не так понимаешь. Я не награждаю и не наказываю. Я пытаюсь... восстановить справедливость.

— Справедливость? Какие интересные у тебя понятия о справделивости!

Я повесила трубку. Потому что если бы продолжила — наговорила бы лишнего.

Сейчас я сижу на кухне съёмной квартиры, Тёмка спит в комнате, Костя работает за ноутбуком. До нашей собственной квартиры нам копить ещё года три, если всё будет хорошо. Если никто не заболеет, если не уволят, если цены не вырастут.

А Вика уже заехала в свою. Бесплатную. Подаренную. От папы, которого знать не хотела столько лет, которому своим равнодушием нервы трепала. 

Я не жадная. Дело не в деньгах — ну ладно, не только в деньгах.

Дело в том, что папа, оказывается, вёл какой-то свой внутренний счёт. Двадцать лет вины за дочь, которую «отняли». Двадцать лет со мной — не в счёт? Любовь, которую я дарила ему просто так — не в счёт?

Выходит, выгоднее было от него отвернуться.

Выходит, он всю жизнь любил её — ту, которая его отвергла — больше, чем меня. Просто потому что по ней он скучал. А я-то была рядом, чего по мне скучать.

Мама пришла вчера, принесла пирожки и какую-то кофточку для Тёмки. Села напротив меня, помолчала, потом взяла за руку.

— Лен, ты на отца не злись.

— Я не злюсь.

— Злишься. Имеешь право. Но ты пойми — он себя двадцать лет грыз за Вику. Это как... как рана, которая не заживает.

— А я, значит, не рана. Я — само собой разумеющееся.

Мама не нашлась, что ответить.

Костя говорит — не бери в голову, заработаем сами. Мама говорит — поговори с отцом, он не со зла. Папа молчит, ждёт, когда я остыну.

А я не знаю, как остыть.

Не знаю, как смотреть ему в глаза на семейных ужинах. Не знаю, как объяснить Тёмке через пару лет, почему он видит дедушку реже. Не знаю, как перестать чувствовать себя дурой — дурой, которая любила искренне и бескорыстно, а оказалось, что это самая проигрышная стратегия.

Вика... Бедненькая, брошенная, нелюбимая. Квартиру-то она взяла. От ненавистного отца, который её «бросил». Ничего, когда надо — любовь включается.

А я... я просто не знаю, что делать с этим знанием. С этой обидой.

С этой новой, незнакомой несправедливостью, у которой почему-то папино лицо.