Мои друзья бросили всё и приехали нас выручать, а мама посмела мне за их манеры выговаривать

Когда наша квартира выгорела, мамины утончённые друзья позвонили поохать в трубку — а отмывать копоть и класть новый линолеум приехали мои, те самые, от которых маму всю жизнь воротило. И она ещё смела кривить нос.

Мама у меня преподаёт музыку. И вся она такая — возвышенная, тонкая, интеллигентная до кончиков ногтей. Говорит негромко, спину держит прямо, Чайковского от Рахманинова отличает с первых нот, рассуждает о прекрасном. И круг у неё соответствующий: учителя, музыканты, какие-то искусствоведы — все в шарфиках, все «ах, какой концерт», все целуются при встрече в щёчку.

И меня она пыталась вылепить такой же. С детства фильтровала, с кем мне водиться.

— Светочка, ну зачем тебе эта Оля? — морщилась она. — Простая девочка, из простой семьи. Нахватаешься от неё вульгарностей. Ты же из другого круга, пойми.

Я рано научилась про своих друзей дома просто не рассказывать. А вот от маминых «подходящих» детей — прилизанных мальчиков и рафинированных девочек, которых подсовывали мне на семейных застольях, — меня натурально мутило. Сидишь, бывало, среди них, все такие правильные, воспитанные, а потом слышишь, как они за спиной друг друга полощут, — и понимаешь, что фальшь это всё.

В универ я уехала специально. Нет, недалеко, в соседний город, но подальше от маминого рафинада. Поступить могла и дома, но выбрала общагу — лишь бы своим воздухом подышать.

Мама, конечно, хваталась за сердце:

— Общежитие?! Ты будешь жить с лимитой, среди тараканов, нахватаешься бог знает каких манер! У тебя же дом есть, зачем тебе это?

А мне именно это и было нужно. И знаете — не прогадала. Компания у меня там сложилась своя, живая, настоящая. Интеллигентов в шарфиках не водилось, зато были люди, на которых положиться можно. А лучшей подругой стала Ленка — девчонка такая, что мама от одного её вида в обморок бы рухнула: громкая, татуированная, за словом в карман не лезет. И человек золотой, каких поискать.

После универа я вернулась в родной город — люблю я его, что поделаешь. Поселилась пока у мамы: думала устроиться, подкопить, снять своё. И тут — пожар. В подъезде загорелось, у соседей снизу. Нашу квартиру не выжгло, но закоптило всё, залили на всякий случай при тушении, вонь, чернота, часть вещей погибла. Надо было спасённое выносить, отмывать, что отмывается, ремонт хоть какой-то делать. А денег на бригаду — ноль. У меня только-только работа началась, у мамы зарплата учительская.

И вот тут всё и проявилось.

Мамины друзья, весь её утончённый круг, узнав про беду, принялись звонить. Охали, ахали, сочувствовали:

— Софочка, какой ужас! Держитесь, дорогая! Как же так! Мы с вами всей душой!

И всё. Ни один — ни один! — не сказал: приезжайте пока к нам, переночуйте, пока разгребёте. Ни один руки не предложил. Только сочувствие по телефону, красивое такое, в шарфике.

А я позвонила своим. Просто сказала, что у нас стряслось. И Ленка с ребятами приехали. Я звонила в среду, в пятницу вечером уже встречала на вокзале всю нашу бригаду. Без вопросов, без «ой, а когда, а как». Привезли перчатки, тряпки, средства какие-то, встали и начали отмывать эту копоть. Потом скинулись, купили самый дешёвый линолеум, обои простенькие — и за выходные сделали нам жильё, в котором снова можно было жить. 

А мама… Мама всё это время кривила нос. Ленка крепкое словцо вставит — мама вздрогнет и глаза к потолку. Ребята пошутят по-своему, погогочут — она губы поджимает, смотрит, как на дикарей. И ни разу, ни единого разу не сказала «спасибо». Людям, которые бесплатно, своими руками, в свои выходные отмывали её закопчённые стены и за свои деньги покупали линолеум в её квартиру.

Я чуть со стыда не сгорела. Подошла к Ленке, зашептала — прости, мол, за маму. А она отмахнулась:

— Да забей, Свет. Мы к тебе приехали, не к ней. Ты наш друг. А она пусть хоть что думает, нам-то что.

Когда ребята уехали, усталые, пропахшие химией, мама набрала воздуху и начала:

— Светлана, ну вот видишь, какой у тебя круг общения? Матерятся, манер никаких, девица эта размалёванная…

И тут у меня сорвало планку. Я её последние месяцы и так на морально-волевых терпела. А тут — всё.

— Манер нет? — говорю. — У них манер нет? Мам, а где были твои манерные друзья, когда нам стены от копоти оттирать надо было? Они тебе поохали в трубочку и трубочку положили! Ни один не приехал, ни один ночевать не позвал! А эти, которые тебе тут мордой не вышла, — приехали и всё сделали! Руками своими, которые тебе не угодили!

— Не смей так с матерью…

— А ты смей рожу кривить рожу на тех, кто тебе помог?! — меня несло. — Люди к тебе приехали, бесплатно спину гнули, деньги свои потратили на ремонт, а ты два дня нос воротила и спасибо не сказала! Графиня фигова! Да твой весь утончённый круг и выеденного яйца не стоит, вся эта фальшь в шарфиках, которая в беде пальцем не шевельнёт!

Разругались мы вдрызг. Орали обе. Я уже не выбирала слов:

— Всё, мам. Я уезжаю. И больше пальцем ради тебя не шевельну. Раз ты даже спасибо сказать не способна людям, которые тебя выручили, — то и живи сама. Со своими возвышенными друзьями, которые тебя бросили.

Собрала я вещи в тот же день. Сначала к хостел уехала, а в понедельник уволилась и взяла билеты обратно в тот город, где училась, к своим. Мамин номер заблокировала — не хотела ни звонков, ни разборок, ни этого её интеллигентного яда.

Три года прошло. Живу тут, снимаю комнатушку, работаю. С ребятами вижусь постоянно, с Ленкой — не разлей вода. И не жалею ни капли. Ни о том, что уехала, ни о том, что заблокировала. Я и раньше без розовых очков в отношении маман была, а тут она себя так ярко проявила, что мне с ней одним воздухом дышать противно. 

 Мои «невоспитанные» друзья приехали. А её утончённые — нет. Вот и вся разница. И мне с моими матерщинниками в сто раз теплее, чем было в мамином хрустальном мирке, где все улыбаются, а за спиной точат ножи.