Мой муж приезжает на дачу отдохнуть, но почему-то никогда не отдыхает

Женя просыпается в пять утра. В городе он спит до восьми, ругается с будильником и первый час ходит по квартире с лицом человека, у которого украли смысл жизни. Но стоит нам приехать на дачу — встроенный механизм щёлкает, и в пять ноль три мой муж уже на ногах. Одевается, выходит на крыльцо, осматривает участок и начинает составлять план.

У Жени всегда есть план.

Не в голове — на бумаге. Настоящий список, написанный его острым инженерным почерком на листке из блокнота. Пункты пронумерованы, некоторые подчёркнуты, самые важные обведены в рамочку. Я однажды подглядела: там было девятнадцать позиций. На два дня. Девятнадцать.

«Подбить штакетник у забора. Прочистить водосток. Заменить петлю на калитке. Скосить траву за сараем. Разобрать поленницу и сложить заново (неровно стоит). Пересадить куст смородины. Обработать яблоню…»

И так далее — до пункта номер девятнадцать, который звучал как издевательство: «Отдохнуть».

Я работаю пять дней в неделю координатором в логистической компании, и к пятнице моя единственная мечта — лечь в горизонтальное положение и не шевелиться. Дача для меня — это гамак, книжка, чай на веранде и тишина. Может быть, прогулка до речки. Может быть, ленивый шашлык вечером. Может быть, ничего вообще.

Он не умеет сидеть. Нет, технически умеет — может сесть на стул. Но через четыре минуты начинает вертеть головой, замечает покосившуюся доску на террасе, встаёт, идёт за инструментом. 

Через полчаса я слышу стук молотка. Через час — жужжание шуруповёрта. К обеду он перемещается на крышу сарая, потому что «тут конёк отходит, я давно заметил».

Первые два года нашей дачной жизни я пыталась подстроиться. Вставала вместе с ним, бралась за грабли, полола, красила, таскала. К вечеру воскресенья я чувствовала себя так, будто отработала смену на лесоповале, а в понедельник возвращалась в офис отдыхать. Коллеги спрашивали: «Как выходные?» Я отвечала: «Мы были на даче», — и по моему лицу все всё понимали.

На третий год я взбунтовалась.

Он посмотрел на меня так, будто я сообщила, что ухожу в монастырь.

— Как не поедешь?

— Я устала. Хочу просто полежать дома.

— Так на даче и полежишь! Воздух, природа. Я тебя не заставляю работать.

Формально — нет. Он никогда не говорил «бери лопату и копай». Но когда ты лежишь в гамаке с книжкой, а в трёх метрах от тебя муж в поту перекладывает дорожку, таская камни, — чувствуешь себя не отдыхающей, а тунеядкой. Он не упрекает. Он просто работает. Молча, сосредоточенно, с выражением праведного труда на лице. И это хуже любого упрёка.

Я поехала. Разумеется, поехала.

В субботу утром — как обычно. Пять ноль три — скрип половиц. Пять десять — звук набираемой воды в рукомойнике. Пять пятнадцать — хлопок входной двери. Пять тридцать — шорканье метлы по дорожке. Я лежала, смотрела в потолок и думала, что в аду, наверное, тоже встают в пять утра и подметают.

К девяти я вышла на веранду. Завтрак — это единственное, что Женя позволяет себе делать спокойно. Мы сидели, ели бутерброды, пили кофе. Было хорошо. Было тихо. Солнце, птицы, запах скошенной травы — он уже успел пройтись триммером вдоль забора.

— Я отдыхаю, — сказал Женя.

— Жень. Ты в пять утра встал и подмёл участок.

— Мне это в удовольствие. Это и есть мой отдых.

Вот тут мы каждый раз утыкаемся в стену. Он искренне считает, что колотить, пилить, строгать и ковыряться в земле — это отдых. Что тело устаёт «по-хорошему» и голова разгружается. Что в городе он сидит за компьютером, а тут — руками, и это принципиально другое. И я даже понимаю его логику. Но проблема в том, что его «отдых» затягивает всех вокруг, как воронка.

Потому что после завтрака он посмотрел на крыльцо и сказал:

— Ступенька третья шатается. Я гляну.

«Гляну» превратилось в «разберу и переделаю». Ступенька оказалась гнилой, под ней обнаружилась просевшая опора, а дальше по цепочке — нужно было докупить доску, а значит, съездить в строительный, а по пути завернуть за саморезами, а раз уж в строительном — взять пропитку для террасы, которая давно облезла.

— Стояли на обочине, бабушка продавала. Хорошие сорта, — объяснил он, и в его глазах горел огонь первооткрывателя.

К трём часам дня крыльцо было разобрано наполовину. Войти в дом можно было только через заднюю дверь, которая открывалась с пинка. 

Женя сидел среди досок, весь в опилках, счастливый и мокрый от пота. Я стояла рядом с двумя кружками чая и чувствовала, как мой запланированный день с гамаком и книжкой растворяется в запахе свежей стружки.

— Шашлык сегодня будет? — спросила я.

— Конечно! Вот закончу — и сделаем.

— Ну вот. Теперь можно и отдохнуть.

В полвосьмого он начал разводить мангал. В восемь понял, что решётка проржавела. В полдевятого поехал к соседу Михалычу одолжить решётку. Вернулся в девять — без решётки, но с обещанием Михалыча завтра помочь перекрыть крышу на бане.

— Жень, — сказала я очень спокойно, — какая баня? Мы завтра уезжаем.

— Ну значит, в следующие выходные.

Шашлык мы сделали на сковородке. В доме, при свете лампочки, в начале одиннадцатого. Женя ел и одновременно записывал в блокнот план на следующий приезд. 

Я смотрела на него и думала: он ведь и правда счастлив. По-настоящему, без притворства. Ему нравится эта бесконечная возня, этот круговорот дел, это ощущение, что своими руками сделал мир чуточку ровнее — буквально, доска к доске.

Мы не стали одинаковыми за эти годы — и, наверное, не станем. Но мы научились одной штуке: я больше не пытаюсь затащить его в гамак, а он не ждёт, что я возьму в руки рубанок. В субботу он строит, чинит, пилит и копает. 

Я читаю, гуляю, варю ему компот и делаю бутерброды, которые выношу прямо к месту текущей стройки. Вечером мы встречаемся на веранде — он уставший и довольный, я отдохнувшая и тоже довольная. Каждый получил свою дачу. Просто они немножко разные.

Одно но: список в блокноте теперь составляю я. И пункт «Отдохнуть» стоит в нём не девятнадцатым, а третьим. Сразу после «Выпить кофе» и «Поцеловать жену». Женя ворчит, но выполняет. Все-таки план — это святое.