Мой муж в сорок пять решил, что он «зумер», надел узкие джинсы и попытался записать ТикТок на скейтборде

Кризис среднего возраста — это как ветрянка: лучше переболеть в детстве, но если накрыло в зрелости, то держитесь все. Обычно мужчины в сорок пять покупают мотоцикл, заводят любовницу или уходят в запой. 

Мой муж Игорь пошел по пути наименьшего сопротивления, но с максимальным ущербом для нашей психики и семейного бюджета. Он решил, что старость — это состояние души, а его душа требует хайпа, вайба и, прости господи, чилла.

Началось все в то утро, когда он обнаружил у себя первый седой волос в брови. Игорь стоял перед зеркалом полчаса, выщипывая предателя пинцетом, а потом вышел на кухню с лицом человека, которому только что сообщили о неизбежности апокалипсиса. 

— Настя, — трагично сказал он. — Я старею. Я превращаюсь в деда. Скоро я буду пахнуть корвалолом и ворчать на голубей.

— Не драматизируй, — отмахнулась я, намазывая масло на тост. — Тебе всего сорок пять. Ты в самом соку.

— В каком соку? — взвизгнул он. — В березовом? Я чувствую, как из меня уходит жизнь! Мне нужно что-то менять. Мне нужен ребрендинг.

Я не придала этому значения, а зря. Вечером Игорь вернулся домой не с привычным пакетом продуктов, а с тремя фирменными пакетами из молодежного бутика. 

Из недр шуршащей упаковки были извлечены: худи кислотно-салатового цвета размера оверсайз (в котором он утонул), джинсы скинни с дырками на коленях (в которые он, наоборот, едва втиснулся) и кроссовки на такой массивной подошве, что в них можно было ходить по Луне.

— Ну как? — спросил он, натягивая капюшон и делая пальцами «козу». — На стиле? Наш семнадцатилетний сын Пашка, зашедший на кухню за водой, поперхнулся и медленно сполз по стене.

— Пап, — сдавленно произнес он. — Это кринж. Лютый кринж. Сними, пожалуйста, пока мои друзья не увидели.

— Ты просто не шаришь, — обиделся отец, пытаясь стянуть узкие джинсы, которые предательски впились в икры. — Это стритвир. Я теперь на одной волне с молодежью.

С этого дня наша жизнь превратилась в сюрреалистический цирк. Игорь пересмотрел свой лексикон. Вместо нормальных человеческих слов в нашем доме зазвучали «рофл», «пруф», «краш» и «токсик». 

Особенно доставалось мне. Если я просила вынести мусор, я была «душилой». Если я готовила суп, это был «зашквар», потому что сейчас модно есть боулы и смузи.

— Мам, сделай что-нибудь, — умолял сын. — Он вчера добавился ко мне в друзья ВКонтакте и написал под аватаркой: «Сын, ты просто пушка, го в Доту». Меня в школе засмеют!

Но пик безумия наступил, когда Игорь решил заняться спортом. Нет, не плаванием или скандинавской ходьбой, что было бы логично для его больной поясницы. Он решил освоить скейтбординг.

— Все катаются, — заявил он, распаковывая доску с черепами. — Это свобода. Это скорость. Тони Хоук катается в пятьдесят, а я чем хуже?

Я попыталась напомнить ему, что Тони Хоук катается всю жизнь, а Игорь последний раз стоял на чем-то неустойчивом в пятом классе, и это была табуретка, с которой он вешал шторы. Но муж был непреклонен.

Он надел свои дырявые джинсы, нацепил кепку козырьком назад и потащил нас в парк.

— Снимайте, — скомандовал он, вручая мне телефон. — Будем пилить контент для ТикТока. Я залечу в реки.

Мы пришли на рампу. Там катались подростки лет двенадцати-пятнадцати. Увидев дядю Игоря в салатовом худи, они перестали шуметь и с уважением расступились. Видимо, приняли его за городского сумасшедшего или стареющего рэпера.

— Смотрите, как надо! — крикнул Игорь.

Он поставил ногу на доску. Вторая нога, видимо, не была готова к такому повороту событий. Скейт предательски вильнул. Игорь взмахнул руками, как мельница, пытаясь поймать равновесие, его лицо исказила гримаса ужаса, кепка слетела…

Грохот был такой, будто упал шкаф с посудой. Игорь лежал на асфальте в позе морской звезды. Подростки молчали. Пашка закрыл лицо руками. Я бросилась к мужу.

— Ты живой? — я ощупывала его конечности.

— Я сломал вайб… — прохрипел он, пытаясь встать. — И, кажется, копчик.

Домой мы возвращались медленно. Игорь хромал, опираясь на меня и на сына. Скейт нес Пашка, стараясь держать его подальше от себя, как радиоактивный отход.

— Зато я попробовал, — бормотал Игорь. — Я бросил вызов системе.

— Ты бросил вызов гравитации, и она победила, — резюмировал сын.

Следующие три дня «зумер» лежал на диване, обложенный подушками и намазанный мазью с запахом змеиного яда. Скинни-джинсы были торжественно разрезаны ножницами, потому что снять их с отекших ног не представлялось возможным.

Я думала, это конец. Но Игорь не сдавался. Как только боль отступила, он переключился на внешность.

— Я выгляжу уставшим, — заявил он, рассматривая себя в зеркало. — Мне нужен уход.

Он начал таскать мои патчи. Каждое утро я находила его на кухне с золотыми наклейками под глазами. Он купил себе мужской консилер, чтобы замазывать синяки. Но апогеем стала покраска волос.

Он решил, что седина его старит, и купил в супермаркете краску. Цвет назывался «Черный тюльпан».

— Я буду жгучим брюнетом, — пообещал он и заперся в ванной.

Через сорок минут оттуда раздался вопль раненого бизона. Я выломала замок (он хлипкий) и ворвалась внутрь. Игорь стоял перед зеркалом. Его волосы были не черными. Они были радикально фиолетовыми, с переливом в баклажан. А кожа на лбу и ушах приобрела стойкий оттенок чернил каракатицы.

— Я похож на злодея из мультика! — выл он. — Настя, у меня завтра совещание с акционерами! Я финансовый директор! Меня уволят!

Мы отмывали его всем, что было в доме: лимоном, спиртом, средством для снятия лака. Кожа отмылась, а вот волосы остались цвета бешеной сливы.

На совещание он пошел в шапке, сказав, что у него отит. Сидел в помещении в шапке, потел, но не снял.

Кризис закончился так же внезапно, как и начался, спустя два месяца.

Мы сидели вечером в гостиной. Я читала книгу, Пашка играл в телефоне. Игорь, уже с нормальным цветом волос (пришлось постричься под машинку) и в своих любимых старых трениках с вытянутыми коленками, смотрел телевизор. Там показывали какой-то клип, где молодые парни в странной одежде прыгали и дергались.

Игорь посмотрел на них, вздохнул, почесал живот и сказал: — Господи, какая же чушь. Вот в наше время была музыка. Цой, Высоцкий… А это что? Кринж какой-то.

Мы с сыном переглянулись.

— Пап, ты сказал «кринж»? — осторожно спросил Пашка.

— Нет, сынок, — Игорь блаженно потянулся, хрустнув суставами. — Я сказал «ерунда». И вообще, Настя, где мой пояс из собачьей шерсти? Что-то спину тянет. Старость не радость.

Я принесла ему пояс и чашку чая с мятой. Он обмотался колючей шерстью, надел очки, взял в руки кроссворд и стал самым счастливым сорокапятилетним мужчиной на свете. Скейтборд мы отдали соседям, салатовое худи теперь носит Пашка (на нем оно почему-то смотрится нормально), а патчи я теперь прячу в сейф.

Иногда, конечно, Игоря прорывает. Недавно он спросил, не стоит ли нам купить электросамокат, чтобы ездить в магазин. Я молча показала ему фотографию его фиолетовой головы. Вопрос отпал сам собой.