Муж мечтает о большом доме, а я от его затеи в ужасе

Я живу в вечном дне сурка. Каждый день я прихожу с работы, переодеваюсь и начинаю убираться. Нет, не потому что я помешана на чистоте, не потому что у меня какое-то обсессивно-компульсивное расстройство. Просто у меня есть муж Саша, а значит, больше убираться некому.

Мы живём в однокомнатной квартире. Тридцать два квадратных метра. Кухня, комната, санузел, крошечная прихожая. Казалось бы — ну что там убирать? Час работы, и всё блестит. Так и есть. Час моей работы. Моей — ключевое слово.

Саша работает, я не спорю. Он приходит домой, садится на диван, берёт в руки телефон — и всё. Он исчез. Он в другом измерении. Вокруг него может рушиться мир, но он будет листать ленту или смотреть обзоры на что-нибудь.

Грязная кружка на столе? Не видит. Крошки на полу? Не замечает. Мокрое полотенце, брошенное на кровать? Это вообще не проблема. Для него — не проблема.

Я сначала злилась. Потом просила. Потом снова злилась. Потом устала злиться и просто стала делать всё сама. Это, если честно, оказалось быстрее и проще, чем проходить каждый раз все круги ада.

Потому что попросить Сашу о чём-то — это отдельный вид спорта.

— Саш, можешь пропылесосить, пожалуйста? Я пока ванную помою.

— Да-да, сейчас, — отвечает он, не отрывая глаз от экрана.

Я ухожу в ванную, чищу плитку, драю раковину, отмываю зеркало. Выхожу — Саша лежит в той же позе. Пылесос стоит в углу, нетронутый.

— Саш, пылесос.

— Ага, сейчас, дай досмотрю.

Я иду на кухню, мою посуду, протираю плиту, выношу мусор. Возвращаюсь — он всё ещё «досматривает». Я молча достаю пылесос и делаю сама. Он даже ноги не поднимает, когда я подъезжаю к дивану. Я пылесошу вокруг его ног, как вокруг предмета мебели.

А если он всё-таки встанет и возьмётся — лучше бы не брался. Серьёзно. Он пропылесосит середину комнаты, не двигая ни стулья, ни тапки, ни провода. Под столом не тронет. Углы — а зачем, там же вроде чисто. Посуду помоет так, что на тарелках остаётся жирная плёнка, которую я чувствую пальцами. Пол протрёт шваброй, еле касаясь, — после него разводы такие, что лучше бы вообще не трогал.

А я иду и переделываю. Перемываю посуду. Перемываю пол. Допылесошиваю углы. И каждый раз думаю: зачем я вообще просила? Сама бы уже давно закончила.

Так что — да. Я убираюсь одна. В нашей однушке. И справляюсь. Это не каторга, не подвиг. Небольшая квартира, привычный маршрут: кухня, комната, ванная, прихожая. Я могу поддерживать чистоту без надрыва, и это устраивает. Не устраивает, что одна, но с этим я уже как-то смирилась, научилась не ждать помощи.

Но вот полгода назад Саша загорелся идеей. И с тех пор моя жизнь стала отдельным видом кошмара.

Он хочет дом. Не просто дом — большой дом. Два этажа. Четыре-пять комнат. Гараж. Участок. «Чтобы было где развернуться», как он говорит. Чтобы гостиная была отдельно, спальня отдельно, кабинет, гостевая, может, даже бильярдная — а что, почему нет?

А у меня внутри холодеет.

Я слушаю его и вижу совсем другую картинку. Я вижу два этажа, которые надо мыть. Лестницу, на которой скапливается пыль. Пять комнат, в каждой из которых — пол, окна, поверхности, углы. Два санузла вместо одного. Кухню в два раза больше нынешней. Террасу, на которой будут листья, грязь и птичий помёт. Участок, который надо косить, полоть, убирать.

И я вижу Сашу. На диване. С телефоном. «Да-да, сейчас».

Мне становится физически плохо от этой картинки. Не от дома — дом-то, может, и красивый. Мне плохо от понимания, что всё это ляжет на меня. Потому что Саша не изменится. Он не начнёт вдруг помогать, переехав в большой дом.

Если он в однушке не может заставить себя вынести мусор без пяти напоминаний — он что, в доме вдруг станет другим человеком? Нет. Я знаю это наверняка. Я это знаю лучше, чем своё имя.

— Саш, я не потяну дом. Мне и тут-то уборка целиком на мне, а там будет в пять раз больше площади. Может, давай хотя бы двушку рассмотрим? Мне бы хватило. Вторая комната — и уже просторнее, уже дышать легче. И я смогу нормально поддерживать чистоту, без надрыва.

— Ну ты чего, какая двушка? — он посмотрел на меня как на сумасшедшую. — Менять однушку на двушку — это вообще не движение. Если уж переезжать, то в дом. Нормальный, большой, свой. С землёй. Чтоб не слышать соседей, чтоб жарить шашлыки когда хочешь, чтоб дети бегали по двору.

— Детей у нас пока нет, — напомнила я.

— Ну будут же. Надо думать на перспективу. А с уборкой — ну наймём кого-нибудь, или робот-пылесос купим. Не делай из этого проблему.

Вот это его «не делай из этого проблему» — оно убивает меня каждый раз. Потому что для него это и правда не проблема. Он не убирается. Он не знает, что такое каждый день поддерживать порядок. Он не представляет, сколько времени и сил это отнимает.

Я не лентяйка. Я готова убираться. Но я хочу делать это без ощущения, что я рабыня собственного жилья. В двушке я справлюсь. Это мой реальный, честный предел, и я его знаю.

Я знаю, потому что в однушке уже на грани. Не физически даже — морально. Потому что каждый раз, когда я мою пол, а Саша лежит в метре от меня и смотрит видео, у меня внутри что-то сжимается. Обида, злость, усталость — всё вместе, замешанное в одну тяжёлую массу, которая оседает где-то в груди и не уходит.

А Саша не слышит. Он упёрся в эту идею с домом, как бык в стену. Двушка для него — это «шаг вбок», «ни о чём», «мелко мыслишь». Он хочет масштаб. Он хочет мечту. Его мечту.

И вот я стою вечером на кухне, домываю сковородку, смотрю в тёмное окно, в котором отражается наша маленькая кухня, и думаю: что будет дальше? Он не уступит. Я не смогу. Он будет давить, рисовать планировки, считать метры. А я буду представлять каждый этот метр с тряпкой в руках.

Тридцать два квадрата — и я одна. Двести квадратов — и я тоже одна. Разница только в том, сколько часов в сутках я буду тратить на дом, который Саша хочет, но содержать не собирается.

Иногда мне кажется, что дело вообще не в доме и не в квартире. Дело в том, что мы с ним живём в разных реальностях. В его реальности дом — это камин, терраса, запах свежей травы. В моей — пыль на перилах лестницы, грязные следы на полу в прихожей и два санузла, которые надо чистить каждую неделю.

И самое страшное — ни одна из этих реальностей не изменится. Потому что он не хочет видеть мою. А я не могу не видеть свою.