Муж опять встал на сторону своей мамы, а я "всё не так поняла" и "выдумываю проблемы"

Я смотрела на список гостей и понимала, что сейчас начнётся. Двенадцать человек. Мои родители, сестра с мужем, три подруги со времён университета, пара коллег. И её там нет.

— Жень, а где мама?

Пётр стоял в дверях кухни, держа в руках свою вечную кружку с кофе. Голос спокойный, но я уже знала эту интонацию. Два года брака научили.

— Твоя мама не приглашена, — я продолжила писать, старательно не поднимая глаз.

Кружка звякнула о столешницу. Громче, чем нужно.

— В смысле — не приглашена? Это же твой день рождения. Семейный праздник.

— Именно. Мой день рождения. И я хочу провести его спокойно.

Он сел напротив, и я наконец подняла взгляд. Красивое лицо, которое я так любила, сейчас выражало искреннее непонимание. И это было хуже всего — он правда не понимал.

— Женя, мама — это часть семьи. Ты не можешь её просто... вычеркнуть.

— Могу. Только что сделала.

— Да что произошло-то опять?

Опять. Это слово резануло. Как будто я каждый раз выдумываю, как будто это мои капризы.

— Ничего особенного, Петя. Просто я не хочу на свой тридцатый день рождения услышать, что оливье слишком солёный, платье мне полнит, а детей я не рожаю, потому что карьеристка бездушная.

Я засмеялась. Не от веселья — от усталости.

— Ну конечно не говорила. Это же я всё выдумываю. Два года выдумываю.

Помню первую встречу с Вероникой Семёновной. Мы тогда ещё только встречались, три месяца. Пётр так хотел нас познакомить, так нервничал. А я старалась понравиться — надела скромное платье, купила цветы, торт.

Она открыла дверь, смерила меня взглядом с ног до головы и произнесла:

— А, вот ты какая. Ну, заходи.

За весь вечер — ни одного тёплого слова. Зато много вопросов: где работаю (о, менеджер по рекламе — несерьёзно), сколько зарабатываю (прямо так и спросила), когда планирую детей, почему в двадцать восемь ещё не была замужем.

Когда мы уходили, она притянула Петра к себе и громко, чтобы я слышала, шепнула:

— Петенька, ты точно уверен? Она ведь такая... обычная.

Я сделала вид, что не услышала. Первая ошибка.

— Женя, давай ты не будешь раздувать из мухи слона?

— Раздувать? — я встала, уперлась руками в стол. — Хочешь, напомню несколько моментов? Вот просто несколько. Наша свадьба. Твоя мама пришла в белом платье. В белом, Петя!

— Оно было кремовое.

— Оно было белое! И когда моя мама сделала замечание, твоя ответила, что не собирается выглядеть старухой ради чьих-то предрассудков.

— Женя, это было два года назад...

— Новый год у вас дома. Она сказала, что я неправильно нарезала селёдку под шубой. Селёдку, Петя! Я встала в пять утра, чтобы приготовить три салата, а твоя мама выбросила мой в мусорку на моих глазах. Сказала — у сельди странный запах.

— Может, правда была несвежая...

— Она была свежая! Я сама её выбирала! — голос сорвался, и я замолчала, переводя дыхание.

Пётр молчал, крутил в руках ручку от моего списка.

— А в марте, — продолжила я тише, — когда мы объявили, что откладываем с детьми, потому что хотим сначала купить квартиру. Помнишь, что она сказала?

— А я напомню. Она сказала: «Конечно откладываете. Зачем ей дети, она и так мужа в руках держит. А родит — и придётся себя в порядок приводить, следить за собой. Это ж работа». Я стояла в коридоре, Петя. Она знала, что я слышу.

— Мама просто... она из другого поколения. Она не умеет по-другому.

Вот оно. Вечное оправдание.

— А когда она звонит тебе каждый вечер в девять? И разговаривает по часу, пока я сижу рядом? И спрашивает, покормила ли я тебя, постирала ли рубашки? Это тоже поколение?

— Она беспокоится.

— Она контролирует!

Мы смотрели друг на друга через кухонный стол, как через линию фронта. И я вдруг поняла, что уже много месяцев мы разговариваем именно так.

Был ещё один случай. Самый больной.

Полгода назад я попала в больницу с аппендицитом. Экстренная операция, скорая, всё по-настоящему. Пётр приехал сразу, сидел рядом, держал за руку. А потом приехала Вероника Семёновна.

Я ещё плохо соображала от наркоза, но помню её голос. Она стояла в коридоре, думала, что я сплю.

— Петя, это знак. Может, оно и к лучшему. Детей у неё точно теперь не будет, так хоть развод проще оформить.

Когда я потом попыталась поговорить — он сказал, что не помнит такого разговора. Что я, наверное, не так поняла спросонья.

Я всё так поняла.

— Женя, — Пётр встал, подошёл ко мне, — давай ты позвонишь маме и пригласишь её. Ради меня. Неужели тебе сложно один вечер потерпеть?

Потерпеть.

— Терпеть — это всё, что я делаю последние два года, Петя. Терплю. Улыбаюсь. Делаю вид, что всё нормально. А потом реву в ванной ночами, потому что твоя мама снова сказала, что я недостаточно хороша для её сына. И знаешь что? Она этого даже не скрывает. Она мне в лицо это говорит!

— Ничего такого не было.

Я отшатнулась от него, как от удара.

— Ничего такого не было, — повторил он. — Ты всё преувеличиваешь. Мама тебя приняла, старается, как умеет. А ты ведёшь себя так, будто она враг.

— Старается? — я схватила телефон, открыла сообщения. — Вот. Читай. От твоей мамы, три дня назад. «Женя, надеюсь, ты понимаешь, что Петя заслуживает лучшего. Я молюсь каждый день, чтобы он это осознал».

— Ну, это... она, наверное, имела в виду что-то другое.

У меня опустились руки. Буквально — я уронила телефон на стол и просто смотрела на мужа, которого, как оказалось, совсем не знала.

— Что другое, Петя? Что? Там чёрным по белому написано.

— Женя, я не собираюсь выбирать между тобой и мамой. Это моя мать, понимаешь? Единственная. Она меня вырастила.

— Я и не прошу выбирать. Я прошу услышать меня. Признать, что твоя мама ведёт себя жестоко. Защитить. Хоть раз.

Он молчал.

— Ты ни разу за два года не сказал ей «хватит». Ни разу не встал на мою сторону. Когда она унижает меня — ты или молчишь, или говоришь, что я придумываю.

— Потому что ты придумываешь!

Вот и всё. Круг замкнулся.

Пётр отошёл к окну. Смотрел на улицу. Я смотрела в его спину и пыталась вспомнить, когда мы были счастливы. Были ведь. Первый год, до свадьбы, когда виделись с его мамой раз в месяц. Когда он выбирал меня.

Ультиматум. Я ждала его, если честно.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Я не буду объяснять маме, почему её не позвали. Это унизительно. Для неё и для меня.

— А то, что унизительно для меня — это неважно?

Он не ответил. Потому что нечего отвечать.

Я подняла список гостей. Аккуратно положила в папку.

— Тогда не приходи.

Его лицо дрогнуло. Не ожидал, да?

— Женя, ты понимаешь, что делаешь?

— Понимаю. Впервые за два года выбираю себя.

— Это не выбор, это истерика.

— Нет, Петя. Это решение. Я буду праздновать с людьми, которые меня любят. И мне жаль, что ты в их число больше не входишь.

Он стоял, открывал и закрывал рот. Наконец развернулся и вышел из кухни. Хлопнула дверь спальни.

Сейчас третий час ночи. Пётр спит в гостиной, на диване. Не разговаривает со мной второй день.

А я сижу за столом и готовлюсь к празднику. Надуваю шарики — золотые, тридцать штук. Раскладываю салфетки. Проверяю, хватит ли бокалов.

Я всё думаю — когда это началось? Когда я начала терпеть? Наверное, с того первого «ты такая обычная». Надо было уйти тогда. Надо было сказать Пете: «Или ты поставишь маму на место, или мы расстаёмся».

Но я молчала. Надеялась, что он увидит сам. Что полюбит меня достаточно сильно, чтобы защитить.

Дура.

Два года. Два года я собирала по крупицам обиды, которые для него не существуют. Два года извинялась за чувства, которые имею право испытывать. Два года убеждала себя, что если я буду ещё добрее, ещё терпеливее, ещё лучше — Вероника Семёновна меня примет.

Не примет. Потому что дело не во мне. Дело в ней — и в сыне, который выбрал её сторону задолго до того, как встретил меня.

Я откладываю шарики и достаю ноутбук. Открываю поисковик.

«Развод с мужем процедура».

Пальцы замирают над клавиатурой.

Мне тридцать лет завтра. Ни детей, ни квартиры, ни мужа, который меня слышит. Есть только шарики, оливье (правильно нарезанный, идите к чёрту) и понимание, что дальше так нельзя.

Закрываю ноутбук. Об этом я подумаю после дня рождения. Где-то внутри ещё брезжит надежда, что муж одумается и мы будем настоящей семьёй. Робкая такая надежда, но она есть.