Муж постоянно жалуется на маленькую зарплату, но искать новую работу не хочет

Каждую пятницу Стас приходит домой, швыряет рюкзак в угол — не кладёт, не ставит, швыряет, чтобы рюкзак летел и ударялся о стену с мягким таким шлепком — и говорит: «Всё. Я больше не могу. Они там совсем офигели». 

«Они» — это его контора. Логистическая компания, где Стас работает менеджером по перевозкам четвёртый год. Зарплата — шестьдесят тысяч. Четвёртый год — шестьдесят тысяч. Без индексации, без премий, без просвета.

Дальше идёт монолог. Я его знаю наизусть, как гимн страны, только гимн короче. Начальник — дебил. Клиенты — идиоты. Система учёта — из двухтысячных. Обещали повысить — не повысили. Обещали премию — не дали. 

«Я там как раб, Юля, как раб на галерах, только без галеры, потому что галеру они тоже зажали».

Стас — человек громкий. Не в смысле голоса, хотя голос тоже — соседи снизу стучат, когда он в ударе. Он громкий во всём: смеётся — стёкла звенят, злится — стены трясутся, любит — душит в объятиях так, что рёбра хрустят. 

Я за это и влюбилась — после трёх бывших, которые разговаривали полушёпотом и чувства выражали кивком, Стас был как ураган. Яркий, бешеный, живой.

Но ураган, который крутится на одном месте четвёртый год, — это уже не ураган. Это вентилятор. Шумит, дует, ничего не двигает.

Первый год я сочувствовала. Серьёзно, искренне, по-настоящему. Он приходил, швырял рюкзак, я садилась рядом, гладила по голове, говорила «бедный мой», наливала чай. 

Мы обсуждали, как всё плохо, и мне казалось — ещё чуть-чуть, он накопит злость и уйдёт. Найдёт другое место, нормальное, с нормальной зарплатой, и эти пятничные спектакли закончатся.

Второй год я начала предлагать. Находила вакансии, кидала ему ссылки. «Смотри, логистика, восемьдесят тысяч, Левый берег». Стас смотрел, морщился: «Далеко ехать». Следующая: «Логистика, семьдесят пять, центр». — «Там отзывы плохие». Следующая: «Девяносто, но нужен английский». — «У меня английский — со словарём». 

Каждая вакансия разбивалась о стену из «но». Далеко, плохие отзывы, маленькая компания, большая компания, нет парковки, нужен опыт в международке, не нужен опыт — значит, платят мало. Я скинула ему двадцать три вакансии за полгода. Он не откликнулся ни на одну.

— Стас, ты хоть на одну отправь резюме. Хоть на одну. Просто попробовать.

— Юль, я после работы как выжатый лимон. Мне резюме некогда писать.

— Я напишу.

— Ты не знаешь специфику.

— Расскажи специфику, я запишу.

— Не сейчас.

Не сейчас. Любимая фраза. Не сейчас, не сегодня, на выходных, после праздников, когда сдам отчёт, когда полегчает, когда звёзды встанут в ряд. 

«Не сейчас» длится второй год. Это самое длинное «не сейчас» в истории нашей семьи, включая ремонт в ванной, который он обещает с две тысячи двадцать второго.

К середине второго года я перестала сочувствовать. Не могу точно сказать, когда — просто в какой-то пятничный вечер он швырнул рюкзак, начал монолог про начальника-дебила, и я поймала себя на том, что считаю плитки на фартуке кухни. Семнадцать. Их семнадцать. Я пересчитала три раза, пока Стас говорил.

Теперь пятницы выглядят по-другому. Он швыряет рюкзак — я уже напрягаюсь. Он открывает рот — я чувствую, как внутри поднимается волна. Не сочувствия — раздражения. Горячего, красного, которое я первые десять минут давлю, а потом оно прорывается.

В прошлую пятницу прорвалось на шестой минуте. Он не успел дойти до клиентов-идиотов — застрял на начальнике.

— ...и этот баран мне говорит «задержись на час», а у меня смена закончилась, я говорю «не буду», он говорит «тогда без премии»...

— Какой премии, Стас?! У тебя премии не было два года!

— Ну вот именно! Вот я об этом и говорю!

— Нет, ты не об этом говоришь! Ты каждую пятницу говоришь одно и то же, а я каждую пятницу слушаю одно и то же! Как сериал, который не отменяют, хотя рейтинги на нуле!

— Я тебе жалуюсь, потому что ты жена!

— Я жена, а не мусорное ведро! Ты в меня сваливаешь это каждую неделю и тебе легчает, а мне — нет! Мне от этого тяжелее, потому что я вижу, что ничего не меняется!

— А что я должен делать?!

— Уволиться!

— Куда?!

— Куда угодно! Есть пятьсот вакансий, я тебе двадцать три скинула, ты ни одну не открыл!

— Я открыл!

— Ты открыл и закрыл! Это не считается!

Мы орали на кухне, стоя друг напротив друга, и я видела в окне отражение — два психа размахивают руками над остывающим ужином. Соседи постучали по батарее. Стас повернулся к батарее и крикнул: «Пять минут подождите!» 

Я, несмотря на злость, чуть не засмеялась. Но удержалась, потому что если засмеюсь — он решит, что всё нормально, и в следующую пятницу будет то же самое.

— Стас, — я села, потому что стоя орать устала. — Я тебя люблю. Но я не могу больше слушать одно и то же. Либо ты ищешь работу — реально ищешь, с резюме, с откликами, — либо ты перестаёшь жаловаться. Одно из двух. Оба варианта одновременно — не работают. Я проверяла. Два года проверяла.

Он сел напротив. Тяжело выдохнул. Потёр лицо руками.

— Мне страшно, — сказал он. — Вот тебе честно. Там хреново, но я знаю, как там хреново. А на новом месте — хрен знает. Может, ещё хуже.

Я не ожидала. За два года пятничных спектаклей он ни разу не сказал «мне страшно». Злился, орал, жаловался, хлопал дверями — но не признавался. А тут сидел на кухне, над остывшей картошкой, и впервые говорил правду. Не начальник-дебил, не клиенты-идиоты. Страх.

— Стас, а тут — точно будет хуже. Потому что ты через год будешь зарабатывать те же шестьдесят и ненавидеть всё ещё сильнее. И я буду слушать, и в какой-то момент перестану. Не слушать — терпеть.

— Это ультиматум?

— Нет. Это прогноз погоды.

Он усмехнулся. Я усмехнулась. Соседи перестали стучать — видимо, решили, что мы закончили.

С того разговора прошёл месяц. Резюме Стас написал. Сам, без моей помощи, в воскресенье, закрывшись в комнате на три часа. Вышел, показал мне. Резюме было кривое, я переделала. Он разозлился, что я переделала, я разозлилась, что он разозлился. Поорали. Выложили.

Две недели — тишина. Ни одного звонка. Стас ходил мрачный, я молчала, боялась сказать что-нибудь не то. На третьей неделе позвонили из одной конторы — логистика, семьдесят пять тысяч, нормальный офис. 

Стас сходил на собеседование, вернулся и сказал: «Контора нормальная. Но далеко ехать». Я открыла рот. Закрыла. Досчитала до десяти. Потом до двадцати. Потом сказала: «Ладно, смотрим дальше». Не потому что смирилась. А потому что орать — бесполезно. Два года проверяла.

В пятницу он пришёл, швырнул рюкзак, открыл рот. Посмотрел на меня. Я сидела на кухне и смотрела на него. Молча. Он закрыл рот. Постоял. Потом сказал: «Ладно, не буду». Поднял рюкзак, повесил на крючок — впервые за два года не швырнул, а повесил. Сел ужинать.

— Как день? — спросила я.

— Плохо, — сказал он. — Но я на выходных ещё на две вакансии откликнусь.

Может, откликнется. Может, опять найдёт тысячу причин. Может, его возьмут, и там будет другой начальник-дебил, и через год мы снова будем орать на кухне по пятницам. Но рюкзак на крючке — это что-то новое.