Муж решил заняться сельским хозяйством, хотя ни знаний, ни опыта, ни знакомств в этой сфере нет

Есть такой тип мужчин — вечные мечтатели. Они не плохие. Не ленивые, не злые, не пьющие. Они просто… заряженные какой-то внутренней батарейкой, которая не даёт им жить спокойно.

Мой муж Антон — именно такой. И я двенадцать лет живу рядом с этой батарейкой, которая периодически коротит так, что искры летят на всю семью.

Когда мы познакомились, мне это даже нравилось. Горящие глаза, планы, энергия. Антон работал, зарплата нормальная, стабильная, но он каждый вечер приходил домой и говорил, что ненавидит «работать на дядю». Это словосочетание я слышала, наверное, тысячу раз. Может, две тысячи. Оно мне снилось. Оно преследовало меня, как навязчивая мелодия из рекламы.

Сначала был интернет-магазин. Антон вложил накопления — наши общие накопления, между прочим — в партию каких-то чехлов для телефонов из Китая. Чехлы оказались бракованные, половина треснула ещё в коробках.

Потом была идея с автомойкой. Он считал, считал, рисовал бизнес-планы на салфетках, ездил смотреть помещения, а потом оказалось, что аренда в нашем районе стоит столько, что нужно мыть по сто машин в день, чтобы просто выйти в ноль.

Потом — вендинговые автоматы с кофе. Один он всё-таки купил и поставил в каком-то бизнес-центре. Автомат сломался через месяц, ремонт стоил почти как новый, а аренда места капала каждый день.

Каждый раз после провала Антон немного затихал. Неделю, две, иногда месяц. Ходил на работу, молча ужинал, смотрел в телефон. Я уже знала этот цикл наизусть: тишина, потом искра в глазах, потом «Тамар, послушай, я тут подумал…» — и всё начиналось заново.

В этот раз тишина длилась непривычно долго — почти четыре месяца. Я даже расслабилась. Подумала: может, перерос. Может, в тридцать семь лет наконец понял, что стабильная работа — это не клетка, а фундамент. Сыну Лёшке десять лет, через пару лет подростковый возраст начнётся, расходы вырастут. Нам бы сейчас копить, а не экспериментировать.

А потом он пришёл с этим.

Мы сидели на кухне, я мыла посуду после ужина. Антон сел за стол, положил перед собой телефон экраном вверх, и я увидела, что у него открыт какой-то сайт с объявлениями о продаже земельных участков.

— Тамар, ты только не перебивай. Я всё продумал. Помнишь, мы в прошлом году ездили к Серёге на дачу? Ну вот. Я тогда ещё подумал — земля же вот она, бери и работай. Сейчас мясо знаешь сколько стоит? Говядина — шестьсот рублей за кило, и это ещё дешёвя. А овощи? Помидоры зимой по триста. Я хочу ферму. Настоящую. Земля, скот, теплицы. Сам себе хозяин. Своё мясо, свои овощи, свои фрукты. Выйдем на рынок — озолотимся.

Я выключила воду. Руки были мокрые, в пене. Я стояла и смотрела на него, и у меня внутри что-то сжалось — то ли сердце, то ли терпение.

— Антон, — сказала я, стараясь говорить ровно, — ты ни разу в жизни не вскопал грядку. У тебя даже бабушки в деревне не было. Ты укроп от петрушки не отличаешь. Какая, к чёрту, ферма?

— И что? Думаешь, все фермеры с рождения в навозе ковырялись? Сейчас интернет есть, курсы. Разберусь. Там нет ничего сложного, люди веками этим занимались.

Вот это «там нет ничего сложного» меня просто убило. Люди веками этим занимались — и веками от этого спины ломали, и голодали, и разорялись. Но Антону это объяснять бесполезно. Он уже горел.

Дальше — хуже. Каждый вечер он показывал мне видео. Какие-то блогеры-фермеры, которые, если послушать, за два года с нуля построили успешные хозяйства.

Красивая картинка: зелёные поля, довольные коровы, мужик в чистой клетчатой рубашке стоит на фоне красного трактора и рассказывает, как он «вырвался из офисного рабства». Антон смотрел на это, как ребёнок на витрину игрушечного магазина.

Я пыталась говорить разумные вещи. Что ферма — это не огород на даче. Что скот — это ветеринары, корма, болезни, забой. Что овощи — это климат, вредители, техника, логистика сбыта. Это всё куча разрешений.

Что у нас даже дачи никогда не было, и уже это должно о чём-то говорить. Мы городские люди. Мы оба выросли в панельных девятиэтажках. Самое близкое к сельскому хозяйству в моей жизни — это фикус на подоконнике, который я и тот умудрилась залить.

Антон отмахивался. Говорил, что я не верю в него. Что я всегда так — сначала критикую, а потом, когда получится, буду гордиться. Только вот ни разу ещё не получилось, и гордиться было нечем, но это он предпочитал не вспоминать.

А две недели назад он объявил, что нашёл участок. Двадцать соток, в ста двадцати километрах от города. Какая-то полуумершая деревня, несколько домов жилых, остальные — заброшенные. Участок с домом, вернее, с тем, что когда-то было домом. Цена, по словам Антона, «смешная». Я посмотрела фотографии — смеяться не хотелось. Покосившийся забор, крыша, просевшая посередине, крапива в рост человека.

И вот вчера случился разговор, после которого я поняла, что всё серьёзно. По-настоящему серьёзно.

— Я в понедельник иду в банк, — сказал Антон буднично, будто говорил, что идёт за хлебом. — Нужен кредит. Миллиона три для начала. На участок, на ремонт дома, на первую партию скота. Начну с кур и коз, потом расширюсь.

— Три миллиона? — переспросила я. — Антон, три миллиона кредит? У нас ипотека не закрыта. И какие куры? Ты что-то про них знаешь? А где их содержать, кто за ними ухаживать будет? Ты думаешь, что всё это потянешь?

— Потяну. Зарплата позволяет. А через год ферма начнёт приносить доход, и закроем всё досрочно.

— А если не начнёт?

— Начнёт. Я в этот раз точно знаю, что делаю.

Он это говорил каждый раз. Каждый. Про чехлы знал, что делает. Про автомойку знал. Про кофейный автомат знал. И каждый раз мы теряли деньги, нервы и время. Но три миллиона — это не сто тысяч на чехлы. Это долг, который повиснет на нас, на мне, на Лёшке, на годы вперёд.

Я поговорила с мамой. Мама сказала: «Ну ты же знала, за кого выходила». Спасибо, мама, очень помогла. Поговорила с подругой Наташкой. Наташка сказала то, что я сама думала, но боялась произнести вслух: «Может, хватит? Может, пора думать о себе и о ребёнке?»

И вот я сижу сейчас на кухне, два часа ночи, Антон спит в комнате, Лёшка спит в своей. Тихо. Только холодильник гудит. А у меня в голове крутится одно и то же, по кругу, как заевшая пластинка.

Я не ненавижу Антона. Я его, наверное, даже всё ещё люблю — того, который шутит за ужином и учит сына кататься на велосипеде. Но я устала. Устала жить в вечном ожидании катастрофы. Устала быть тормозом, который он не слышит. Устала каждые полгода задерживать дыхание, гадая, какая очередная «гениальная идея» свалится мне на голову.

Двенадцать лет я ждала, что он повзрослеет. Что наиграется. Что перестанет гнаться за миражами. А он не перестаёт. И каждый следующий мираж — крупнее и опаснее предыдущего. Чехлы, автомойка, вендинг, теперь ферма. Что дальше? Космодром?

У меня на телефоне открыта вкладка с сайтом юридической консультации. Раздел «расторжение брака». Я не нажала пока ни на одну ссылку. Просто смотрю. Просто думаю.

Понедельник послезавтра. Антон пойдёт в банк.

А я, кажется, пойду к юристу.

Мечтать — это нормально, это по-человечески. Страшно то, что он мечтает за мой счёт. За счёт Лёшки. За счёт нашего общего будущего, которое он снова и снова ставит на кон ради очередной авантюры.

Я больше не могу быть заложницей чужих мечтаний. Мне тридцать пять лет. У меня есть сын. И мне нужна земля под ногами — не двадцать соток в умирающей деревне, а просто — твёрдая, надёжная почва, на которой можно стоять и не бояться, что она в любой момент уйдёт из-под ног.

Я уверена, что мужа ждёт провал. Это очевидно, просто он не хочет принимать реальность. Он как-то думает совмещать ферму и работу, ипотеку и кредит. Но это всё только в его мечтах, а в реальности всё будет ужасно. И я не хочу в этом участвовать.