Муж сказал, что частный садик — это развод для богатых и переплата за рисование акварелью

Разговор начался в феврале, когда Лёве было два и восемь и мы начали думать про сад. Я к тому моменту уже месяц изучала варианты — читала отзывы, смотрела фотографии, записалась в несколько групп, где мамы обсуждают педагогические методики с серьёзностью, которая меня одновременно восхищает и пугает. 

Нашла частный садик в пятнадцати минутах от нас — небольшой, десять детей в группе, деревянные игрушки, никаких экранов, прогулки в любую погоду. Стоимость была такая, что я цифру Андрею не сказала сразу, сначала рассказала про подход.

— Десять детей в группе — это хорошо, — сказал он.

— Да, и воспитатель одна на десятерых, не на двадцать пять.

— Где это?

— На Садовой.

— Это далеко.

— Пятнадцать минут.

— Сколько стоит?

Я назвала цифру. Андрей посмотрел на меня с таким выражением, как смотрят на меню в ресторане, где перепутали порядок цифр.

— В месяц.

— Оль, это треть моей зарплаты.

— Я знаю.

— При том что есть нормальный садик через дорогу, бесплатный, куда мы стоим в очереди.

— Там двадцать восемь детей в группе.

— И что. Я ходил в такой. Вырос.

Вот это «вырос» меня всегда немного задевает — не потому что неправда, а потому что из него следует, что достаточно просто вырасти, и всё остальное лишнее. Я тоже выросла, и тоже в обычном садике, и тоже всё нормально, но почему-то это не кажется мне аргументом.

— Андрей, там другой подход. Они не сидят за партами, не учат буквы по карточкам. Они играют, делают что-то руками, ходят в лес…

— В лес?

— Ну, в парк. Каждый день, в любую погоду.

— В минус двадцать?

Он помолчал с видом человека, который слышит аргументы и не меняет позицию.

— Оль, мы сейчас копим на ипотеку. Если добавить сюда частный садик — всё, забываем.

— Я понимаю.

— Ипотека важнее.

— Важнее, чем что?

— Чем вальдорфские игрушки.

— Андрей, не вальдорфские игрушки. Индивидуальный подход, маленькая группа, воспитатель которая знает каждого ребёнка по имени и по характеру, а не в лицо из двадцати восьми.

— В обычном садике тоже знают.

— Не так.

— Оля, ты там была?

— Нет.

— Я тоже. Может, не надо решать заранее.

Это был разумный аргумент, и я его не люблю именно потому, что он разумный и мне на него нечего возразить.

Я записалась на просмотр в частный садик — в субботу, чтобы Андрей мог поехать. Сказала ему в четверг вечером, формулировкой которая не оставляла пространства для «а зачем»: просто едем посмотреть, ни к чему не обязывает.

Нас встретила Анна, руководитель — лет сорока, спокойная, говорила без рекламной интонации, просто рассказывала как есть. Мы ходили по комнатам, смотрели. Андрей молчал и смотрел.

В одной комнате дети — это была демонстрационная суббота, несколько семей — лепили что-то из глины. Не по образцу, просто лепили что хотят. Один мальчик лет трёх сделал что-то, что можно было назвать змеёй или колбасой, и смотрел на это с таким серьёзным удовлетворением, что я улыбнулась.

— Лёва так же мнёт пластилин дома. Бесплатно.

— Тихо.

Анна рассказывала про распорядок. Андрей слушал, иногда задавал вопросы — неожиданно конкретные, про питание, про то как решаются конфликты между детьми, про больничные. Анна отвечала без заминок. Я смотрела на Андрея и пыталась читать его лицо, что обычно умею, но сейчас — нет.

На обратном пути он молчал до метро. Потом сказал:

— Там хорошо.

Я ждала продолжения.

— Но дорого.

— Я знаю, что дорого.

— Оль, я не говорю, что плохо. Я говорю, что не понимаю, где взять.

— Можно посчитать. Если я выйду на полный день раньше, если ты возьмёшь тот проект который откладывал—

— Это не точно.

— Ничего не точно. Но можно посчитать.

Он шёл рядом и думал — я это знаю по тому, как он идёт, когда думает: чуть медленнее и смотрит не вперёд, а куда-то в сторону.

— Я видела.

— В обычном садике так не будет. Там некогда.

Я не сказала ничего, потому что он сам это сказал, и добавлять было незачем.

Дома мы сели считать — Андрей взял листок, что делает только когда относится к чему-то серьёзно. Считали долго, два раза пересчитывали, нашли где можно ужаться. Ипотека сдвигалась на год — это было больно, он это произнёс вслух, и я не стала говорить, что год это не катастрофа, потому что для него это было важно и он имел право на это «больно».

— Год — это год, — сказал он.

— Лёва в садике три года будет.

— Да.

— Три года этого — против одного года с ипотекой.

— Если так считать.

— А как ещё считать.

Он смотрел на листок. Я смотрела на него.

— Не знаю, — сказал он. — Давай попробуем. Если через полгода не тянем — разговариваем.

Я не стала говорить «я же говорила» и не стала говорить «спасибо» — оба варианта были бы неправильными. Просто кивнула.

Лёва идёт в этот садик в сентябре. Андрей на прошлой неделе спросил, можно ли ему тоже поехать на день открытых дверей который будет в мае — там показывают как проходит обычный день. Я сказала, что можно.

Ипотека сдвинулась на год. Пока я стараюсь об этом не думать.